Книга Ситцев капкан, страница 158 – Алексей Небоходов

Поздно ночью, остановившись у её двери, Гриша уловил тихий разговор по телефону – едва различимый, будто дыхание:

– Это конец, – повторяла она. – Нет, я не хочу ничего рассказывать. Так вышло. Да, сама виновата. Нет, не жалею.

На этом, видимо, всё и оборвалось.

Гриша вернулся к себе,сел за стол и, глядя на пустой экран, понял: ему больше не нужно ничего делать. Схема сложилась, а дальше механизм города – то есть цепкая сеть сплетен – сам докрутит всё до конца.

Он вытер экран, погасил лампу – в комнате стало так темно, что собственные руки исчезли в воздухе.

За окном моросил дождь. Для Ситцева это был идеальный фон: ни лишних эмоций, только точные удары по подоконнику, как по часам.

Он лёг, не раздеваясь, и впервые за много дней заснул сразу – без мыслей и сожалений, как человек, который наконец сделал всё правильно.

А утром его разбудила полная тишина: никто не плакал, не спорил, не пытался выяснять, кто кого подвёл.

В тот день в городе не произошло ничего особенного, но Гриша знал: у каждого в доме появилась своя версия правды, и беречь её будут лучше любого сейфа.

От этой мысли ему стало чуть легче дышать.

Софья всегда презирала истерику как жанр, особенно на себе. Она любила думать о собственной стойкости – даже не ледяной, а сухой, растворённой в светлом и чётком, как анатомический учебник. Поэтому, когда очередная слеза скатилась по подбородку на неприкрытое колено, она восприняла это как личное поражение. За окном по-прежнему шёл мелкий дождь, а в комнате стояла плотная темнота, разбавленная только экраном телефона, где застыл текст: «Это было ошибкой. Прости. Дальше так нельзя». Под ним – стандартный автоответ после пропущенного звонка: «Если хотите перезвонить…», но перезванивать не было ни смысла, ни сил.

Она несколько раз перечитывала сообщение от Волкова – и каждый раз злилась, что не в силах вычеркнуть из памяти ни одной буквы. Он даже не пытался смягчить удар: не сказал о любви, не попытался оправдаться или объяснить. Только: так нельзя. Так больше не будет. Ты умница, не глупи.

Софья лежала на кровати, уткнувшись затылком в подушку; волосы спутались и впивались в кожу, в глазах саднило от бессонницы, а платье, выбранное два дня назад как часть какого-то плана выживания, смялось и облепило тело липкими складками. Сосать живот перестало – теперь под сердцем была пустота, лёгкая, как ртутная булька на шкале термометра: колеблется, но никогда не даёт точного значения.

Она не сразу услышала звонок: то ли из-за того, что темнота в комнате была слишком густой, то ли потому, что в голове всё ещё гремел чужой голос – тот самый, профессорский, с едва уловимым смешком в каждом «Софья-Софочка!». Вибрация телефона, казалось, сотрясла весь матрас. Она схватила аппарат и набрала его номер почти машинально, хотя уже знала – не ответит. Секунду слушала длинные гудки, потом сдалась, откинула телефон на постель и стиснула зубы, чтобы не выругаться вслух.

Потом наступила фаза злости: она резко встала с кровати, попыталась привести волосы в порядок, потом плюнула – и пошла к зеркалу. Там отражалась вся та же девушка, которую она годами показывала университету: ровная линия скулы, высокий лоб, аккуратно очерченные губы. Но теперь из-под глаз тянулись красные прожилки, а кожа в уголках рта казалась тусклой и чужой. Она сморщила нос, попыталась улыбнуться – получилось хуже, чем у рыбы на льду.