Книга Стремление убивать, страница 72 – Марина Юденич

Она засмеялась, правда, не зло, а отсмеявшись, сказала неожиданно ласково:

— Смешной дурачок!

— Почему? — искренне удивился он, неожиданно поймав себя на том, что всего лишь удивлен, а не обижен ее реакцией.

— Потому что одним махом хочешь загубить сразу две карьеры: мою и свою.

— Да брось ты, не те сейчас времена!..

— Времена всегда те, — назидательна произнесла она, моментально преображаясь в строгую начальницу. — Теперь, конечно, не казнят публично и вообще делают вид, что времена действительно не те. Но все берут на заметку, можешь мне поверить!

— А как же наши с тобой отношения?

— О, вот на это действительно всем плевать. Но это ведь всегда так и было: спи с кем хочешь, если, конечно,никто не побежит жаловаться или не станет писать анонимки. Короче, анкета должна оставаться чистой. А остальное — никого не волнует.

С той памятной ночи Андрей больше не заводил разговоров о любви, но не потому вовсе, что сознательно решил этого не делать — просто тема как-то сама собой вдруг исчерпала себя и он не испытывал более потребности в задушевных разговорах.

Зато о работе Дарья говорила всегда охотно.

И могла немедленно после того, как они размыкали исступленные объятия, а сердца еще бешено колотились, не успев поймать положенный ритм, неожиданно спросить о том, как прошло совещание в горкоме.

В конце концов Андрей втянулся в эти разговоры и даже полюбил их, потому что, сбросив маску начальственной сдержанности, она рассказывала много интересных вещей, посвящая его в тонкости аппаратных интриг и жестокие правила беззвучных схваток, ведущихся — это было главной их особенностью — под коврами, устилающими высокие кабинеты.

Благодаря ее рассказам, а более того, неожиданно сладкому чувству принадлежности к касте избранных, которым они всегда были окрашены, он полюбил уродливое номенклатурное Зазеркалье и вслед за Дарьей начал им дорожить, уже не мысля жизни вне его опрокинутого пространства.

Тогда же он впервые взял в руки теннисную ракетку, сначала просто потому, что возможность играть была одной из немногих доступных ему привилегий и грех был ею не воспользоваться, позже — по-настоящему втянувшись и полюбив игру.

На работе они, не слишком, однако, в том усердствуя, демонстрировали исключительно служебные отношения, но если вдуматься, любовная связь никоим образом на работе и не сказывалась.

Дарья систематически распекала его наравне со всеми, хотя порой вынуждена была признать, что с работой заведующий организационным отделом справляется неплохо: его все чаще отмечали в горкоме комсомола и в райкоме партии, она же, напротив, на похвалы была удивительно скупа.

Однако задумываться об этом Андрей начал только на третьем году работы.

Ему исполнилось двадцать восемь лет — наступил возраст, критический для комсомольского работника его ранга. Можно было, конечно, повторить судьбу предшественника и, дотянув до тридцати, целиком довериться заботливым партийным рукам.

Однако на дворе стоял год 1989-й, дули ветры перемен.Под их свежими порывами желание идти работать на партию улетучивалось.

Обеспечить себе еще пять-шесть лет любезной сердцу комсомольской жизни можно было, избравшись секретарем райкома, вторым или даже третьим, не суть важно — для секретаря планку возрастного ценза поднимали до тридцати пяти лет. Но и второй, и третий секретари в их райкоме сидели прочно, были еще относительно молоды и не собирались расставаться с комсомолом. Сдвинуть их с места могло только повышение, но оно имело шансы состояться только в том случае, если свой пост покинет Дарья.