Книга Стремление убивать, страница 167 – Марина Юденич

Словом, посреди не очень-то ласковой осени, на берегу остывающей сонной реки Душе неожиданно сделалось так тепло, что она готова была замурлыкать, как кошка, разморившаяся на хозяйских коленях.

Более всего боялась она теперь утратить ощущение этой вселенской благости и хорошо понимала, что главной угрозой ему был Голос. Потому мелила теперь Бога Душа, чтобы внезапное увлечение Голоса ночными посиделками продлилось как можно дольше.

И до поры Господь внимал ее молитвам.

Этот день выдался особенно ярким.

Солнце, вроде бы позабыв о том, что осенней порой надлежит ему светить скупо и вообще быть сдержанным в проявлении своих пылких чувств, воссияло в прохладной лазури, как в разгар лета.

Пролившееся с небес сияние не кануло бесследно на продрогшей земле. Подхваченное растрепанными кронами деревьев, оно немедленно вплелось в их убор яркими прядями драгоценной парчи: багряной, бледно-золотой и ярко-желтой.

Светило оказалось щедрым, и по крупице блистающих даров перепало всем. Даже крохотные лужицы грязной воды, оставшиеся на земле после холодных затяжных дождей, получили по солнечному зайчику. Унылые озерца немедленно окрасились восхитительной синью, словно кто-то там, наверху, неосторожно отколол кусочек небес и смахнул осколки на землю.

Ослепительная чешуя покрыла серую поверхность реки. Будто всплыл из темных глубин целый сонм мелких рыбешек, чтобы как следует прогреться напоследок перед долгой зимней спячкой.

Душа парила над берегом реки, наслаждаясь внезапным буйством осенних красок и… одиночеством.

Последнее время — и это тоже было следствием загадочных перемен — она неожиданно полюбила одиночество. Полюбила настолько же, насколько ранее страшилась. И даже ненаглядных друзей своих — черных псов — не так часто, как прежде, баловала теперь вниманием, несколько, впрочем, тяготясь сознанием невольного предательства.

Но одиночество было дороже.

Им уливалась Душа.

В минуты одиночества снисходила на нее откуда-то свыше тихая радость.

Сегодня, однако, блаженство оказалось недолгим.

Ажурная вязь золотой листвы была прозрачной, и сквозь ее зыбкую завесу издалека заприметила Душа женщину.

Задумчивобрела незнакомка вдоль пустынного берега, понурив голову и сильно сутулясь, словно не замечая пышного торжества, устроенного напоследок коротким бабьим летом.

Затаившись в ветвях, пронизанных солнцем, Душа внимательно наблюдала за ней и чем больше вглядывалась в хрупкую фигурку, которая в равной степени могла принадлежать и старухе, и девочке-подростку, тем больше проникалась чувством сострадания. Спроси кто, Душа вряд ли смогла бы объяснить, откуда взялось сострадание, но последнее время ее посещали по большей части именно такие необъяснимые, почти забытые чувства. В конце концов она оставила тщетные попытки разобраться в их природе. Просто принимала как нечто данное свыше.

Сейчас Душа так же, не раздумывая, распахнулась навстречу потоку острой, щемящей жалости, в который немедленно вплелась совершенно уж непонятная симпатия к задумчивой страннице. В какой-то момент возникло даже ощущение, что грустная дама у воды вовсе не посторонняя, случайная прохожая, которая — к тому же! — своим внезапным появлением нарушила благостное уединение. Почудилось, будто облик женщины был знаком, близок и даже дорог когда-то, в далеком прошлом, в иной жизни, о которой Душа, как назло, почти ничего не знала наверняка. Но будоражили все чаще теперь смутные тревоги и гуманные воспоминания, и та, что брела тихим берегом, была оттуда, из этих таинственных видений.