Книга Мисс Пим расставляет точки, страница 30 – Джозефина Тэй

Когда они дошли до верха лестницы, Люси перегнулась через перила и посмотрела в пролет:

– Знаешь, он мне почему-то не нравится. Мне кажется, ему дали очень правильное название. В нем есть что-то отталкивающее.

– Он невероятно мощный. И им очень легко работать. Каждое утро уборка занимает у Джидди примерно минут двадцать, и после этого остается, как он сам говорит, «одна арматура». Он очень гордится «Нетерпящим». Ухаживает за ним, как будто это живое существо. – Генриетта открыла дверь на верхней площадке лестницы, и они вошли на галерею.

Архитектура гимнастических залов исключает всякие изыски. Это чисто функциональная постройка. Как правило, это продолговатое помещение, которое освещается окнами, расположенными либо в крыше, либо высоко в стенах. Окна гимнастического зала Лейса были прорезаны там, где стены состыковываются с крышей, а это не очень красиво; однако благодаря этому прямой солнечный свет, льющийся сквозь огромные стекла, ни в какое время дня не мог попасть студенткам в глаза и стать причиной несчастного случая. Большое здание было наполнено золотым мягким сиянием летнего утра. На полу, каждая сама по себе, занимались Старшие. Они разминались, повторяли упражнения, критиковали друг друга, а в короткие минуты приступов веселья просто валяли дурака.

– Они ничего не имеют против зрителей? – спросила Люси, когда они уселись.

– Они привыкли. Редко какой день обходится без визитеров.

– А что находится под галереей? На что они все время смотрят?

– На самих себя, – ответила Генриетта коротко. – Вся стена под галереей – сплошное длинное зеркало.

Люси пришла в восхищение от того, с каким безличным интересом смотрели студентки на отражение в зеркале выполняемых ими движений. Смотреть на себя как на физическую сущность, смотреть с таким критичным беспристрастием – это здорово!

– Что меня больше всего огорчает в жизни, – говорила похожая на голландскую куклу Гэйдж, рассматривая свои вытянутые вверх руки, – так это то, что у моих рук есть изгиб в локте.

– Если бы ты прислушалась к тому, что говорил наш гость в пятницу, и приложила бы усилие воли, они бы теперь у тебя были прямыми, – заметила Стюарт, не прерывая своих акробатических упражнений.

– Может быть, вывернуть их наоборот, – поддразнила Бо Нэш, висевшая, сложившись вдвое, на шведской стенке.

Люси догадалась, что гостем был один из появлявшихся по пятницам лекторов, рассказывавших «об интересном», и подумала: он назвал свою лекцию «Вера» или «Сознание управляет материей», а говорил он о Лурде или о Куэ?

Хэсселт, южноафриканка с плоским, как на картинах примитивистов, лицом, сжимала лодыжки Иннес, стоявшей на руках.

– Опир-р-райтесь на-а-а р-р-руки, ми-и-исс Иннес, – проговорила Хэсселт, пародируя шведский акцент, – это явно была цитата фрекен.

Иннес засмеялась и упала. Глядя на них, раскрасневшихся, улыбающихся («Первый раз я вижу Мэри Иннес улыбающейся»), Люси подумала, насколько лица этих двух не подходят к здешней обстановке. Лицо Хэсселт гармонировало бы с синим одеянием Мадонны, и пусть бы у ее левого уха помещался малюсенький пейзаж – холмы, замок и дорога. А лицо Иннес подошло бы к портретной галерее на стене старинной лестницы – семнадцатый век, быть может? Нет, он слишком веселый, слишком легко адаптирующийся, слишком лукавый. Скорее, шестнадцатый. Отрешенность, бескомпромиссность, непрощающее лицо, исполненное чувства все-или-ничего.