Книга Мраморный слон, страница 81 – Наталья Звягинцева

Зорин, поддавшись на обман и сильно довольный тем, что выбран для полицейского дела, согласно покрякал в ответ.

– Уж будьте покойны, я за всеми тут пригляжу. Спуску не дам, как на параде стоять у меня будут.

– Вот и славно, – Илья Наумович галантно шаркнул ножкой и скрылся за дверью.

Постепенно парадная столовая начала заполняться. Явился Борис Добронравов и, заняв место подле генерала, завёл с ним разговор о странностях и недальновидностях современной политики. Следом пожаловали отец и дочь Мелехи. Фирс Львович был в новом костюме из аглицкой шерсти изумительной расцветки, такая в Москве ещё не вошла в моду и смотрелась странно и неуместно. Мелех был сдержан и почтителен, но пару раз исподтишка взглянул на Бориса, следом переводя взгляд на Варю. Заметив это, Добронравов порозовел, оборвал длинную витиеватую фразу про устройство экономически целесообразных прожектов в малых городах на полуслове, скользнул глазами по бледному, неподвижному лицу барышни и с неожиданным рвением принялся изучать свои колени.

Метаморфоза, произошедшая с Варварой за последние дни, поразила всех. Не было больше прежней растерянности, взамен проявилась надменная холодность (которой бы позавидовали самые видные дамы из высшего света) и идущая изнутри необъяснимая уверенность. Фирсу Львовичу теперь оказалось не под силу приказывать дочери, оставалось только договариваться, на что со своей стороны Варвара не шла. Все увещевания папеньки она с достоинством и спокойствием выслушивала, отрицательно качала головой и вновь уходила в свои мысли. Но именно такое её поведение стало приманкой для молодого Добронравова. Привыкший к постоянному вниманию со стороны барышни, к её робким, пугливым взглядам, он прекрасно понимал, что она чувствует к нему. Ему это нравилось, ему это льстило, но не более того. Его привлекали недоступные, холодные красавицы, и когда Варвара Мелех сама превратилась в такую, вот тогда Борис вдруг осознал, что эта женщина нужна ему. Теперь уж он сам робко поглядывал в её сторону, заливался краской, пытаясь поймать ответный взгляд. Неожиданно стремительно сделался друзьями с Фирсом Львовичем и внимал каждому его слову в надежде привлечь внимание его дочери.

В столовую зашёл Пётр Лисин, занял место в противоположном конце у самого камина, который только что запалил лакей. Сразу за Петром появилась Елизавета Антоновна в модном траурном платье и в новой чёрной шляпке с тончайшей вуалью, прикрывающей лишь верхнюю часть лица, отчего красавица выглядела обворожительно и загадочно. Жеманно скрестив руки на обволакивающей округлости бёдер юбке, барышня обратилась к брату:

– Не знаешь ли ты, как долго продлится сие действо? – брюнетка изящно повела плечиком.

– Ты куда-то торопишься, сестрица? – хмыкнул Борис. – Уверен, что опоздаешь, так что смирись и не волнуйся.

Даже траур в доме не повлиял на отношения брата и сестры, они по-прежнему не были добры друг к другу.

– Только не ссорьтесь, – мгновенно среагировав, вмешался Зорин и, сделав знак стоящему у стены лакею, велел: – Сбегай на кухню да принеси большой кувшин красненького. И захвати полдюжины бокалов, вдруг кто захочет сделать мне компанию.

Следующим зашедшим в дверь был граф Вислотский. Его красные, воспалённые от каминного дыма глаза выдавали, что он провёл бессонную ночь. Увидев и здесь огонь, Николай Алексеевич захромал в противоположный угол, где приметил своё неудобное низкое кресло, к которому уже привык. Медленно ковыляя через залу, он явился объектом интереса всех присутствующих господ и слуг и представлял плачевное зрелище. Появившаяся сутулость, неуверенность в движениях, дрожь в руке, держащей чёрную трость, – вот каким граф Вислотский был сегодня. А его зелёные глаза, опущенные к самому полу, отливали болотной мутью. Со спины можно было предположить, что это древний больной старик, непонятно зачем вставший с предсмертного ложа и решивший попугать своим видом честной народ. Беспокойная голова графа, измученная тяжёлыми думами и безответными вопросами, покачивалась при каждом неуверенном шаге. В полной тишине он наконец достиг своего кресла и рухнул в него, облокотив трость, как он это делал обычно, о спинку. Когда же все любопытные и сострадательные взгляды были отведены от графа и тихие разговоры вновь зазвучали в парадной столовой, в руке графа мелькнула перламутровая страница раскрытого карне де баль.