Книга Голоса потерянных друзей, страница 40 – Лиза Уингейт

В ответ Джуно-Джейн неразборчиво бормочет что-то на французском. Может, снова колдует. Не хочу этого знать. Я наклоняюсь вперед, как можно сильнее, чтобы увернуться от ее колдовства. Прижимаю руки к бокам, а язык — к нёбу, крепко сжимаю губы, чтобы, если чары и полетят в мою сторону, они бы не просочились внутрь.

— И, само собой, папино завещание мы исполним до последней буквы, как только его получим! — продолжает мисси Лавиния. Ее обычно нисколько не смущает молчание собеседника. — Ты исполнишь свое обещание, иного я не допущу! Как только мы найдем папины бумаги и, не дай бог, получим подтверждение что с ним в Техасе случилось самое страшное,ты подчинишься всем его приказам и не станешь больше ничем позорить мою семью!

Я дергаю за поводья, чтобы Искорка обогнула рытвины на дороге, а заодно надеюсь, что тряска ненадолго заткнет мисси. Ее приторный тон воскрешает в памяти тычки, удары, оплеухи и тот случай в Техасе, когда она подсыпала мне в чай порошок, которым Седди морит крыс. Она дала мне его выпить из чистого любопытства: чтобы посмотреть, что со мной будет. Мне было тогда семь. Прошло около года со дня спасения из лап Джепа Лоуча, но после этого яда я думала, что не доживу до восьми. Мисси же была на целых пять лет старше меня и куда злее Джепа.

Хочется рассказать эту историю Джуно-Джейн, хотя никаких теплых чувств я к ней не питаю. Надо же — прожить столько лет в Треме на денежки Госсеттов! О чем она только думала? Что так будет вечно? Если они с матушкой окажутся на улице, мне их будет не жаль. Пора бы уже научиться работать. Работайте — или умрите от голода. Мы все так живем.

Судьба ни той, ни другой меня не волнует. С какой стати? Я всего лишь та, кто трудится на их поле, стирает их одежду, готовит им. А что я за это получаю, даже сегодня, когда пришло освобождение? Голод, который терзает меня почти каждый день, крышу, которая протекает и которую не починить, потому что все деньги мы отдаем на выкуп земли. У меня есть лишь кожа, кости, мышцы. А разума — нет. Сердца — тоже. Да и мечтать я не умею.

Хватит с нас быть на побегушках у белых — пора бы заняться наконец своей жизнью!

— А побыстрее нельзя?! — кричит мне мисси. — Тащимся еле-еле!

— Дорога больно ухабистая, мисси, — понизив голос до предела, отзываюсья. — Когда доберемся до Ривер-роуд, будет полегче. Там куда как ровнее. — Старушка Искорка — как и сам Госвуд-Гроув — знавала лучшие времена. Ее ноги увязают в земле, размокшей после дождей, и ей трудно идти.

— Я сказала, быстрее! — визгливо командует мисси Лавиния.

— А кобылка-то прихрамывает на переднее левое копыто, — решает прервать молчание Джуно-Джейн, раз уж речь зашла о лошадях. — Не стоит слишком ее утруждать, если путь нас ждет неблизкий.

«Путь нас ждет неблизкий», — эхом проносится у меня в голове. Сколько же, интересно знать, продлится наше путешествие? Чем дольше, тем вероятней, что нас поймают.

Кожа под одолженной рубашкой начинает зудеть. И этот зуд — довольно зловещее предзнаменование. По мере того как мимо пролетают мили, поля, деревни, речушки, этот зуд все усиливается, просачивается под самую кожу и остается там. Добром это дело явно не кончится, а я чересчур глубоко в нем увязла, и мне теперь так просто не выпутаться.

Мы чуть ли не до самого Нового Орлеана успеваем добраться, когда мисси Лавиния наконец сообщает, что мы приехали. Первое, что я сразу же замечаю, — это запахи и звуки. Угольные печи и аромат костров. Натужное кряхтение, свист и влажное хлюпанье лодок, покачивающихся на реке. Ритмичное пыхтение хлопкоочистительных машин и сахарных заводов с их трубами. Дым стелется над землей плотной пеленой, точно второе небо. Кругом грязно, сажа черным слоем осела на кирпичных зданиях, деревянных домиках, людях, лошадях. Мулы и рабочие тащат на себе тюки хлопка, дрова, бочки с сахаром, мелассой и виски и загружают их на пароход, который скоро отчалит и пойдет вверх по реке, на север, туда, где живет народ, у которого есть деньги на это добро.