Книга Голоса потерянных друзей, страница 124 – Лиза Уингейт

— Ты тут пока посиди, а я схожу в то место, о котором он толковал, — говорю я, а потом достаю из нашего узелка печенье и прячу ридикюль мисси за пояс бриджей. — Приглядывай за мисси и вещами, — наказываю я Джуно-Джейн, хотя знаю, что делать этого она не станет.

И пока я иду в маленькое поселение, приютившееся в лощине неподалеку, меня не оставляет тревога за них.

Сначала я нахожу швею, которая продает на задворках своего дома чиненую одежду. Я покупаю то, без чего Джуно-Джейн сейчас никак не обойдется, но в глубине души жалею, что нельзя вот так же купить чудо — оно бы нам сейчас точно помогло. Швея рассказывает мне, как отыскать кожевника, который чинит башмаки и перепродает их. Я не знаю нужного размера, и все-таки беру обувь для мисси — ноги у нее ободранныеи распухшие, потому что она не особо-то и глядит, куда ступает. За обувь я расплачиваюсь ее золотым медальоном. А что мне еще делать? К тому же цепочка на нем все равно порвалась.

А вот башмачки на пуговках для Джуно-Джейн я все же решаю не брать — слишком уж дорого, а кроме того, в них она не сможет сойти за мальчишку. Лучше уж спрячем ее обувку под подолом платья, пока она будет разговаривать с этим самым стряпчим. Затем я иду в палатку коробейника, чтобы найти иглу и нитки на тот случай, если нам понадобится немного ушить наряд Джуно-Джейн, чтобы он лучше сидел на ее худощавой фигуре.

В придачу к этому я покупаю носки, еще одно одеяло и котелок. Беру несколько персиков у торговца фруктами. Он добавляет к покупке крупную сливу и не просит за нее денег, раз уж я только-только сюда приехала. В негритянских поселениях народ всегда добр. Они все похожи на меня. Большинство ушло с плантаций, получив свободу, и нанялось работать на железные дороги, лесопильни, речные суда, в магазины или в стоящие неподалеку шикарные дома белых состоятельных дам. Кто-то открыл собственные лавочки, куда теперь приходят другие цветные жители городка.

Здесь к путешественникам привыкли. Пока я делаю покупки, выспрашиваю встречных, не знают ли они мою родню, и рассказываю о синих бабушкиных бусинах.

— Никто тут, случайно, про Госсеттов не слыхал? Сейчас они на свободе, но были рабами до войны. А трех синих бусин ни у кого на шее не видели? — снова и снова повторяю я. — Таких красивых и крупных, как фаланга мизинца?

Но в ответ лишь слышу:

— Что-то не припомню.

— Кажется, нет, деточка.

— Красивые, должно быть, бусинки, но нет, не видал.

— Малыш, ты никак родню свою ищешь?

Но один старик говорит:

— Что-то припоминаю…

Я стою рядом и жду, пока мимо проедет тележка, груженная углем, — слишком уж много от нее шума. Глаза старика затуманены — кажется, будто их кто-то присыпал мукой, и ему приходится сильней наклониться, чтобы меня разглядеть. Пахнет от него смолой и дымом, а движения его скованные и неспешные.

— Видел я такие, кажется, но очень давно, — признается он. — Вот только не помню где. Совсем беда с памятью, право слово. Ты прости меня, малыш. Да поможет тебе Господь в твоих странствиях. Главное, на имена-то не шибко полагайся — многиеведь их сменили. Взяли себе новые, как только обрели свободу. Но ты все равно ищи.

Я благодарю его и обещаю, что не оставлю поисков.

— Техас большой, — говорю я. — Буду расспрашивать всех, кого встречу.