Онлайн книга «Искатель, 2005 №10»
|
Мне пришла в голову мысль — неверная, как оказалось впоследствии, и я не стану ее вам излагать, — но она заставила меня заново расположить во времени показания свидетелей. Почему одни говорили, что окно в комнате было закрыто, а другие — что открыто? Тот, кто опустил раму на голову Веерке, мог — и скорее всего сделал это — поднять ее, чтобы положить тело на пол, иначе любой прохожий мог увидеть торчащую из окна третьего этажа голову человека и поднять тревогу, позвонить в «скорую», полицию… Значит, преступник оставил окно открытым, но почему Панфилло уверял, что окно было закрыто, когда он вошел; Кристина утверждала, что, когда уходила, окно было открыто, и Магда, появившаяся там после Панфилло, тоже говорила об открытом окне? Казаратта видел закрытое окно и твердо стоял на своем. Это невозможно — чтобы один свидетель опускал окно, следующий его поднимал, и каждый уверял, что вообщек окну не подходил, и получается, что врут все. И если так, то преступником мог быть любой из них, потому что мотив-то уж точно был у каждого! — В общем, — продолжал Манн, раскачиваясь на стуле, — я окончательно запутался, и особенно меня раздражало то, что я не знал, чего сумели добиться вы, старший инспектор. Я понимал, что главную роль играют странные выверты памяти каждого из свидетелей. Но не представлял, как уложить все deja vu в общую мозаику, куда они укладываться не хотели. — Оставьте стул в покое, — вмешался Мейден. — Сейчас вы его сломаете, это государственное имущество, между прочим. — Извините… Если бы не Ритвелд, я, возможно, еще долго не смог бы сложить два и два. Все элементы пазла на самом деле были перед моими глазами — как и перед вашими, старший инспектор. Остановка была за малым: вспомнить другие дела, множество других дел, когда осуждали человека, так и не признавшегося в том, что он совершил преступление, или когда показания свидетелей противоречили друг другу и следствие так и не смогло сложить из них правильную мозаику, в результате дело не довели до суда, отправили в архив и забыли, и еще вспомнить случаи, когда человек признавался, правильно описывал и то, как было совершено преступление, и как он скрывался, но решительно не мог или не желал вспомнить, куда дел похищенное, а если вспоминал, то оказывалось, что сведения эти неверны, и вы были уверены, что подозреваемый лжет, а подозреваемый утверждал, что говорит правду и следователь применяет к нему недозволенные… — Да! — крикнул Мейден и хлопнул обеими руками Манна по коленям. — Да, да и да! Сто раз! Двести раз! Это типично для любого расследования, каждый в полиции расскажет вам десятки таких историй. Я сам вам это говорил. И что? Какое все это имеет отношение к смерти господина Веерке? — Прямое, — вздохнул Манн. — Я возился с этой мозаикой, как ребенок, который старается втиснуть элементы пазла туда, куда они никак не помещались, вместо того, чтобы перевернуть… Ритвелд напомнил мне о деле трехлетней давности — помните историю сгоревших картин? — Дважды сгоревших, — кивнул Мейден. — Сначала сгорели подлинники, потом копии… — Вообще-то было наоборот, — покачал головой Манн. — Сначала сгорели копии, а подлинники — потом. Неважно. Ритвелд рассказывал мне тогда,как, по его мнению, а точнее, по мнению некоторых современных философов, устроен мир. О том, что множество вселенных, подобных нашей, существуют так же реально, как эта комната, при виде которой у меня начинается депрессия. |