Книга Искатель, 2005 №5, страница 15 – Виталий Калмыков, Василий Ворон, Сергей Дулев, и др.

— А если там вообще никого не окажется или, что еще хуже, бабка на время уйдет, ну, скажем, домой, а потом вернется некстати? Что тогда? — ни к кому конкретно не обращаясь, задал вопрос Аспирант.

Пэр, в только ему присущей манере, недовольно хрустнул челюстью и чуть сильнее нажал на газ.

Ответил Гарик:

— Я узнал точно, бабка с шести вечера сидит на месте. По ночам не шляется. Деда ее надолго в больницу запихнули. Ему далеко за семьдесят,предынфарктное состояние. Это вещь серьезная. — Гарик задумался. — Конечно, все может случиться, ведь неделя прошла, как я здесь толкался. Но, короче говоря, план утвердил Сам, по нему и работаем, Боря.

— Пал Палыч?

— Ну, конечно, какой ты сообразительный, настоящий Аспирант! — не зло съязвил Гарик.

У водителя чуть дрогнула правая щека — он впервые услышал имя своего компаньона. Разговор оборвался. Теперь почти до самой церкви ехали молча. Ночная прохлада все сильнее давала о себе знать. В темном салоне стало неуютно, и водитель включил печку.

Анастасия Михайловна, глядя на икону, перекрестилась. Радио только что сообщило об очередной железнодорожной катастрофе с человеческими жертвами. «Прими и упокой души их грешные, Господи», — прошептала она. И в который раз подумалось ей: «Страшные времена наступили, дьявол хороводит людьми. Человек и так грешен, а он его в еще больший грех толкает. Отсюда и все напасти. Ох, бедная Россеюшка, нету тебе покоя! В жадности да в злобе живут твои люди. И как только у Господа терпенья хватает?» — Она снова перекрестилась.

На маленькой электроплитке закипел чайник. Старушка разложила на столе немудреный крестьянский ужин: хлеб, вареное яйцо, оладьи, баночку с вареньем. Она заваривала чай, когда в дверь церкви позвонили. «Ишь, кого это нелегкая принесла на ночь глядя? Батюшка второго дня в Питер уехал, сказывал, на неделю. Значит, не он». Вдруг ее осенила мысль: «Может, с Прошей что?» Быстрыми шажками она засеменила мимо амвона к дверям. В зале был полумрак. Горела лишь лампочка в сенях, да из ее комнатки пробивался неяркий свет. Открыв внутреннюю дверь, она подошла к входной и тихим, спокойным голосом спросила:

— Кто там?

— Да это я, Анастасия Михайловна, Ксения. Ну, Малькова.

— А, Ксюша… Сейчас открою. Погодь чуток.

Старушка повернула торчащий в дверях ключ и не без труда отодвинула засов. На пороге стояла немолодая уже женщина в резиновых сапогах и болоньевой куртке.

— Дождик, смотрю, кончился, а я под радио сижу, так и не слышу.

— Вот, только недавно. И так лил полдня. Ты уж извини, тетя Настя, что побеспокоила, да усидеть дома не могла я.

— Ты зайди, зайди вовнутрь. А я дверь прикрою. Да перекреститься не забудь — чай, в церковь святую пришла.

— Да, конечно, тетя Настя, что ж я — некрещеная? У… как у тебя здесь темно!

Вскоре обе женщины сидели в комнате сторожа.

— Вот и компания у меня к чаю образовалась. И попьем вместе с оладьями да с вареньем из вишни.

— Спасибо большое, чайку я выпью, а кушать — изволь, только что из-за стола.

— А то не с мово стола, за своим я командую. Так что ешь!

— Я вот зачем пришла, тетя Настя. Ты уж прости меня, дуру старую. Шестой десяток живу, а ума не нажила. Видит Бог, не со зла ведь получилось. Нервы на этой чертовой работе совсем расшатались. А тутеще письмо от дочки нехорошее получила: зятя моего в Дагестан служить отправляют. Он военный — старший лейтенант. Да я не оправдываюсь. Во как было, расскажу. Лешка, пастух, как всегда пьян был. Идет, шатается, коров кнутом подстегивает. А моя коровка последняя бредет по дороге. Вот он, зараза, и стеганул ее. А она у меня животина гордая, обидчивая. Вот прямиком на твою капусту и сиганула. Я ее зову: Линда, Линда! Та вскачь по огороду! Обиделась, значит. Тут и твоему цветнику досталось. Ты вышла и стала меня журить своим спокойным голосом. А меня это еще больше задело. Думаю, да лучше б наорала на меня да обматерила, а то бубнит занудливо себе под нос. В общем, нахамила я тебе, ты уж прости, Анастасия Михайловна.