Книга Девушка А, страница 9 – Эбигейл Дин

– Вполне уверена.

Я сказала ей про дом на Мур Вудс-роуд и про наше большое наследство.

– У них было двадцать тысяч фунтов? Ничего себе новость!

– Новость? После нашего-то роскошного детства?

– Не знаю, как ты, а я так и вижу, как Отец делает заначку: «Бог мой да восполнит всякую нужду вашу»^[3], – какой бы она ни была.

– И дом! – воскликнула я. – Просто не верится, что он еще стоит.

– Слушай, а найдутся ведь любители таких развлечений. В Лос-Анджелесе, думаю, есть такие экскурсии: посещение мест убийств, смерти знаменитостей и всякое такое. Короче – извращение.

– Ну, Холлоуфилд далековато находится для таких экскурсий, ты не находишь? Да и не тянет наша история на «Черную Орхидею»^[4].

– Боюсь, спрос будет не слишком большой.

– Билеты придется просто раздаривать.

– А вообще экскурсии – это хорошая идея, – сказала Эви. – С нашим участием проект превратится в золотую жилу. Можно будет сменить деятельность, если юриспруденция подкачает.

– Эту нишу уже давно занял Итан, – ответила я. – Но что, в самом деле, делать с этим чертовым домом?

Вновь раздался чей-то смех. На этот раз ближе.

– Ты где? – спросила я.

– На пляже. Тут сейчас будет что-то типа концерта.

– Тогда обязательно сходи.

– Ладно. Я по тебе очень соскучилась. А дом… – Там у нее бушевал ветер, захлестывая солнце через океан. – Нужно, чтобы в нем поселилось счастье. Это взбесило бы Отца больше всего на свете.

– Отличная мысль!

– Ладно, мне уже пора.

– Веселись там!

– Обязательно. А ты сегодня молодец.

* * *

План был такой: мы, как агенты под прикрытием, прислушивались к каждому шагу Отца. В Эпоху привязывания мы даже делали записи в нашей Библии огрызком школьного карандаша (Книга Бытия, 19:17 – тогда мы еще не утратили вкус к мелодраме^[5]). Когда мы больше не могли добраться до книги, я выучила отцовский распорядок дня наизусть; мисс Глэйд, когда я еще ходила в школу, научила меня, как нужно запоминать.

– Представь себе дом, – говорила она. – В каждой комнате происходит что-то, что тебе нужно запомнить. В холле свалился Франц Фердинанд – его только что застрелили. Ты идешь в гостиную, и мимо тебя мчатся к выходу сербы, они в панике – начинается война. На кухне – Австро-Венгрия, сидит с оставшимися союзниками. Ну-ка, кто у нас среди них?

Отец присутствовал всюду, поэтому распорядок его дня расшифровать было гораздо проще.

После стольких месяцев, проведенных в комнате, я знала, как скрипит каждая половица, как щелкает каждый выключатель в доме. Я живо представляла себе, как туша Отца передвигается по комнатам.

Мы несколько раз дежурили по ночам, в своих постелях и выяснили – встает он поздно. Зимой, когда раздавались его первые неторопливые шаги, было уже светло. Наша спальня располагалась в самом конце коридора, его – через две двери, так что ночное время никак не подходило: он спал очень чутко и догнал бы нас в считаные секунды. Бывало, я проснусь, а он или в дверях или стоит, склонившись у моей постели, как будто что-то задумал. Но что бы ни было у него на уме, он всегда отступал и через некоторое время растворялся в темноте.

Утро они с Матерью и Ноем проводили внизу. Дом наполняли вкусные запахи, мы слышали, как родители читают молитвы, смеются над чем-то, нам недоступным. Если Ной плакал, Отец тут же уходил в сад. Хлопала кухонная дверь. В саду он занимался – кряхтение доносилось до нашего окна. Иногда заходил к нам перед обедом – сияющий, кожа покрасневшая и влажная – варвар после битвы, несущий полотенце как голову врага. Нет, утро тоже не подходило: входная дверь оставалась запертой, и каким бы путем мы ни спустились вниз – через кухню или прямо через окно, – Отец оказался бы тут как тут.