Книга Девушка А, страница 131 – Эбигейл Дин

– Ты же у нас умная, – обратилась Мать ко мне. – Придумай что-нибудь!

Я прижала ребенка к себе. Его головка лежала у меня на плече. Он все равно плакал.

– Видать, не такая уж и умная, – бросила Мать.

– Я где-то читала, что чем больше ребенок кричит, тем он умнее, – ответила я.

Я пощекотала братику ступни, он изогнулся, и Мать забрала его, снова зарыла в тряпки. Мы перестали для нее существовать. Они остались вдвоем – мать и ребенок. Она бормотала молитву, обращаясь то к Богу, то к ребенку, шепча его имя. Умоляя его не губить себя.

Первые две недели жизни младенец оставался без имени. «Грейси», – было написано на бирке, прикрепленной к его запястью, по которой медсестры и отыскивали его. Когда ребенка принесли наконец домой, Отец объявил, что малыш провел две недели в логове льва и выжил. Он хотел дать ему такое имя, которое контрастировало бы с его не полностью сформировавшимся тельцем, его салфеточной кожицей. Как будто имя могло преобразить его или вернуть жизнь к самому началу. Родители ушли в кухню и долго совещались. Выйдя наконец оттуда, они объявили, что ребенка будут звать Дэниел^[42].

В аэропорту я пристроилась в очередь из множества машин и стала высматривать Эви. На пассажирском сиденье завибрировал телефон – это наверняка звонила она.

Конец лета, все возвращались домой – пассажиры волнами выплескивались через раздвигающиеся двери, катя тележки и чемоданчики. Эви сидела в стороне от всех, привалившись к стене и скрестив ноги. Она зажала верх рюкзака одной рукой и держала так, не давая ему раскрыться. На ней были темные очки и свободное белое платье на бретелях, которые пристегивались к лифу большими красными пуговицами. Белокурые волосы закручены на макушке в подвижный разъезжающийся тюрбан. Я замахала ей, как сумасшедшая; как машут самым дорогим на свете людям. Она заметила и сдвинула очки вниз, желая убедиться, что это именно я. Я ждала момента, когда она узнает меня. Она узнала и бросилась ко мне через две полосы проезжей части.

– Могла бы приехать и на кабриолете, – сказала она и поцеловала меня через открытое окно.

– Выбор был невелик, – ответила я. – И потом, завтра не обещают солнце.

– Вот облом.

Водитель машины, стоявшей позади нас, посигналил.

– Он разве не видит, что мы разговариваем о погоде?

Она примирительно махнула рукой и спустила свой рюкзак в ноги. Машина сзади снова просигналила.

– О господи! – воскликнула я.

Эви села на пассажирское сиденье за секунду до того, как водитель начал что-то выкрикивать нам из окна.

– Козел, – проговорила она, и мы тронулись с места.

– Ну что? – спросила я. – Следующая остановка – Холлоуфилд?

Эви застонала.

– Знаешь, отсюда мы с тобой куда угодно можем рвануть. Гонконг, Париж, Калифорния…

– Все пункты, которые мы намечали в атласе.

– Не знаю, стоит ли верить атласу – он же был очень старый, – заметила она.

Эви говорила об атласе как о безмолвном старом друге, по которому мы соскучились.

– Я точно помню, что мы собирались съездить в обе Германии.

– А ты там не бывала? – спросила я.

– В Восточной или в Западной?

Излюбленная манера Эви обходить вопросы. Так же она танцевала между машинами, попадая в пробку. Ее жизнь в Европе, как она говорила, шла довольно гладко, но как именно она проводила дни, оставалось для меня тайной. Ее друзей я знала лишь по именам, а о том, кто они и откуда, Эви не рассказывала. Она звонила мне с городских улиц, из квартиры, с пляжа. Ее отношения никогда не становились серьезными. Всякий раз, когда я спрашивала, не собирается ли она вернуться в Англию, Эви умолкала.