Книга Хозяйка лавки зачарованных пряностей, страница 47 – Юлия Арниева

— Я не хочу торопить, — сказал он, не выпуская моей руки. — Я знаю, что у вас есть прошлое, которое вы не хотите обсуждать. Я не спрашиваю. Но хочу, чтобы вы знали: это не игра. Не развлечение. Я...

Он не договорил. Но мне и не нужно было слов. Я чувствовала всё, что он не мог сказать, — волну эмоций, которая захлёстывала его и переливалась через край, касаясь меня. Надежда. Страх. Нежность. И что-то ещё, глубокое и сильное, чему я пока боялась дать имя.

— Я знаю, — прошептала я. — Я тоже.

Мы стояли так посреди шумной площади, пока вокруг кипела жизнь. Его рука держала мою, тёплая и надёжная. Солнце светило в глаза, пахло весной и мёдом, и где-то за спиной скрипки выводили что-то нежное и светлое.

Это было начало. Я не знала ещё, куда оно приведёт, не знала, сколько у нас времени, не знала, что ждёт впереди. Но сейчас, в эту минуту, я была счастлива. А это уже немало.

Весна выдалась тёплой и солнечной, словно весна решила извиниться за долгую зиму.

Деревья на Медной улице покрылись нежной зеленью, воздух пах цветущей сиренью и свежей землёй, а по утрам птицы устраивали такой концерт под окном, что просыпаться можно было без всякого петуха. Я открывала ставни, впуская в спальню прохладу и солнечный свет, и каждый раз замирала на мгновение, не веря собственному счастью.

Итан приходил почти каждый день.

Иногда утром, когда я только открывала лавку, заглядывал на минуту, приносил свежую булочку от пекаря Ингрид, говорил что-нибудь незначительное и уходил, оставляя после себя запах его одеколона и моё бешено колотящееся сердце. Иногда вечером, после заката, когда улицы пустели, тогда мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали обо всём и ни о чём. О его работе, о моих клиентах, о детстве, о книгах, которые любили, о местах, которые хотели бы увидеть.

Он рассказывал о том, как мечтал стать моряком, когда был мальчишкой. Как строил игрушечные корабли из щепок и пускал их в ручье за городом. Как однажды чуть не утонул, пытаясь доплыть до середины пруда, и отец выловил его за шиворот, мокрого и упрямого.

Я рассказывала о матери осторожно, обходя опасные места. О том, как она учила меня различать травы. Как пела колыбельные на языке, которого я не понимала. Как её руки пахли лавандой и мёдом.

В один из таких вечеров мы засиделись допоздна. За окном давно стемнело, свеча оплыла наполовину, а мы всё ещё сидели за столом, и я даже не помнила, о чём шёл разговор, — просто смотрела на его лицо в дрожащем свете, на тени под скулами, на морщинки в уголках глаз, которые появлялись, когда он улыбался.

— Поздно, — сказал он наконец, хотя не сделал попытки встать. — Мне пора.

— Да, — согласилась я, тоже не двигаясь.

Мы смотрели друг на друга через стол, и воздух между нами густел, наливался чем-то тягучим и сладким. Моя рука лежала на столешнице, и его рука лежала рядом, в нескольких дюймах, и эти несколько дюймов казались одновременно пропастью и ничем.

Он протянул руку и коснулся моих пальцев — легко, почти невесомо.

— Элара...

Я не узнала собственный голос, когда ответила:

— Да?

Он не договорил. Просто смотрел на меня, и я видела в его глазах всё то, что он не мог или не решалсясказать. А потом он поднёс мою руку к губам, как тогда, на ярмарке, но на этот раз поцелуй был настоящим — тёплым, долгим, от которого что-то внутри меня перевернулось и замерло.