Книга Убей или люби!, страница 40 – Анастасия Суворова

Отвожу назад бедра, почти покидая сочное лоно, а потом обратно погружаюсь.

Звуки в спальне стоят до умопомрачения пошлые и будоражащие воображение. Так и вижу, как из ее раскрасневшейся щелки вытекает молоко, что хлюпает сейчас между нами. Я и сам подкидываю, уже сочусь прямо в нее. По капле пока, но чую, долго не простою. Не в этом бою. Слишком долго ждал.

— Скажи еще раз, — умоляю ее, пока не слетелс катушек окончательно.

— Хо-чу-у-у… те-бя-я-я, — выбиваю толчками признание и новую порцию сока. Между нами уже так влажно, что тела скользят, и это не только смазка, нам душно, и мы мокнем каждой клеткой.

— Еще! — становлюсь агрессивней.

— Хо-о-очу-у-у…

— Еще! — вбиваюсь в Грейлу уже с размаху.

— У-у-у… Скай! Скай! А-ах-х… — рассыпается ее голос на стоны, сипы и всхлипывания.

Дошла до пика, понимаю я, когда лоно Грейлы стискивает мою дубину с такой силой, что у меня в глазах темнеет, а потом в этом мраке ночи вспыхивают сотни ярких звезд. Я и сам уже на вершине, мне не хватает лишь ее согласия, чтобы рухнуть вниз и разбиться в восторге.

— Хочу залить твое лоно семенем, Грейла. Я хочу остаться в тебе.

— У-у-у-у. У-у-у-у-у… — изнемогает она, продолжая прессовать мое достоинство.

— Ты слышишь меня⁈ Слышишь? Я останусь.

— А-а-ах…

— Кончу в тебя, Грейла! — ору в какой-то шальной истерике.

— Да! — дает она отмашку, и я взрываюсь.

Нас перемыкает одновременно. Грейла раскрывает рот в немом крике, я же… зажмуриваюсь, потому что испытываю катарсис, не иначе. Я сотни раз сдабривал девчонок семенем, но так припечатывает впервые. Ощущаю в этом действии какой-то сакральный подтекст. Всем телом в любовницу вхожу, отдавая влагу. Впитываюсь и… остаюсь там. В ней.

Даже когда пляска разгоряченной дубины утихает, я не выхожу. Ложусь на Грейлу, по лицу ее глажу, губы, едва касаясь своими, щекочу и дышу, как загнанный конь.

— Посмотри на меня, — прошу едва слышно.

Она медленно, с трудом открывает глаза. Вижу, как ей трудно это дается, но она подчиняется, и эта ее покорность окончательно меня размазывает.

— Я возьму тебя еще раз, — толкаю, будто проверить степень ее отдачи хочу.

Она кивает, и все… Я снова в деле. И как в первый раз, начинаю осторожно, а в самом конце срываюсь и растягиваю ее. Сминаю губы, кусаю соски, в топчан вжимаю, норовя по новой спину переломить.

Грейла отдается. Без остатка. Она размякает вся. Не в силах даже стонать. Только мычит и поскуливает, когда я заливаю ее лоно, в котором и без того потоп.

— Хорошо тебе? — требую словесного подтверждения.

— Да, — шепчет, размыкая пересохшие губы.

Целую их, делясь влагой. Сначала медленно, а потом одичало как-то, потому что она, хоть и вяло, будто на последнемиздыхании, но отвечает.

Моя проклятущая похоть порывается убить нас обоих. Меня обезводить, ее ухайдохать от моего безумия.

— Разведи ноги шире. Я еще хочу, — рычу грубо, будто надеюсь, что оттолкнет уже. Но Грейла лишь тихо и протяжно стонет. Разводит бедра так широко, как может, принимая меня еще глубже, и я остаюсь в ней.

Третий раз явно лишний. Я долго не могу привести свою угрозу в исполнение. Иссох. Да и любовница моя уже откровенно изнемогает. Но я упорно давлю ее в топчан, скрипя зубами, давлю, пока не исторгаю в нее весь свой стратегический запас сил, которых хватило бы на сотню жизней. У меня даже доспех вспыхивает на последнем этом заходе, так я перенапрягаюсь. А Грейла… она дышать уже не в силах, век открыть не может, но едва разлепляет их и с готовностью снова отдаться лепечет:

— Еще?

И вот тут я понимаю, сделала она меня. А я — ее.

Теперь она мне точно подчинится. Может, не во всем по жизни, но в постели будет покорной. Моей будет. Ласковой и отзывчивой. Такой вот, как сейчас — на все готовой. И от осознания этого меня плющит тонной радости. Не просто же так она отдается. Угодить хочет. А угождают кому?

— Чувствуешь что-нибудь? — спрашиваю, тратя последние силы на шепот. — Ко мне что-то чувствуешь?

— Да, — так же с трудом бормочет она. — Тягу.

— Сильную?

— Угу.

— А я знаешь, что к тебе чувствую?

— Что?

— Что-то такое непонятное, думаю… только Лавии твоей ведомое.

— М-м-м-м, — выдыхает она шумно и улыбается. — Взаимно.

Глаза подернутые негой, светятся. Улыбаются. Пленяют меня еще больше.

Я же с трудом освобождаю ее от своего гнета, ложусь рядом и, зарывшись в рыжих волосах, бормочу:

— Дом надо бы построить другой. У тебя спальня слишком маленькая.

Она издает тихий смешок, а после… засыпает. Положив голову на мое плечо, засыпает. Доверилась. Покорилась. А я определился-таки со стороной. На ее всегда стоять буду. Что бы ни случилось. Ведь она отдалась, значит, теперь я несу за нее ответственность.