Книга Любовь, которую ты вспомнишь, страница 104 – Рина Сивая

И была Елена. Женщина, с которой у меня «отношения». Но, рассуждая о них, я не мог определиться, что именно вкладывал в это понятие тогда, когда еще не знал Анну.

Мы с Мартинез вместе жили, но правильнее было бы сказать вместе «ночевали», приходя в ее квартиру после работы. У нас был прекрасный секс, мы неплохо ладили и превосходно сходились в рабочих моментах. Но если взять, например, мою помощницу, Бланку, то про нее я мог сказать то же самое, исключив разве что постельную совместимость. Значило ли это, что с ней у меня тоже «отношения»?

Очевидно, что нет. Потому что ни одна, ни вторая не будили во мне никаких иных эмоций, кроме симпатии и удовлетворения, пусть и по разным поводам. А вчера к Елене я впервые за три года почувствовал злость.

И прозрел. Потому что там, в другом конце коридора, стояла другая женщина. С которой мы неплохо ладили. С которой превосходно сходились в вопросах воспитания ребенка. И с которой – я даже не сомневался – совпали бы в вопросе поцелуев.

Но помимо всего этого она будила во мне чувства. Настоящие, живые эмоции, целый спектр, который я до сих пор не мог до конца разложить на составляющие. Там и влечение, и гордость, и восхищение, и желание заботиться. То, что я порой не ощущал даже к матери и сестрам. Но глубже. Ярче. Сильнее.

И если до этого момента я еще сомневался, может ли эта симфония быть взаимной, то в тот момент, глядя на явно храбрившуюся Анну, задиравшую подбородок выше и не отводящую взгляда, я понял со всей четкостью:

Я – идиот.

Мне не нужно было никого выбирать. Я свой выбор сделал в тот момент, когда принял своего ребенка. Или еще раньше, когда впервые в новой жизни встретил его мать? Ведь именно с того вечера в холодном Екатеринбурге я не мог выкинуть Анну Солер из головы.

Поэтому я не поднимал тему развода. Поэтому я стремился проводить каждую свободную минуту своего времени рядом с ними – удивительной женщиной и замечательным ребенком. Теми, кого считал своей семьей лишь на бумаге.

Но идиот я не поэтому. А потому, что не признался сразу ни Анне, ни Елене. Ведь им обоим приходилось непросто, а мое молчание все только усугубляло.

Вот я и решил устроить вечер откровений – сначала с одной женщиной, потом – другой. Мартинез, несмотря на то что я малодушно откладывал наш разговор, все-таки дождалась меня на кухне, потягивая вино, которое я открывал для Аны и Леры за ужином. И, подняв на меня взгляд, сразу же сделала правильный вывод:

– Судя по всему, на этом все?

Я опустился напротив.

– Прости, Елена, – я решил быть честным. – Но я не прощу себе, если не попробую сохранить свою семью. Ты – замечательная женщина, но я не уверен, что смогу дать тебе то, что ты хочешь. Потому что сам хочу другого.

Елена понимающе кивнула и сделала еще глоток. Ее лицо не выражало ничего, как и взгляд – ни злости, ни расстройства. Только пустоту.

– Этого следовало ожидать, – спустя недолгуюпаузу заявила она и отставила недопитый бокал. – С самого первого дня ты смотрел на нее так, как на меня никогда не смотрел.

Я не нашел, что возразить. И попытался не оправдаться, но объясниться, но Мартинез слушать не стала.

– Это твоя жизнь, Диего, – покачала она головой, прерывая меня на середине фразы. – Твои чувства и твой выбор. Не сказу, что я его понимаю – я, наверное, еще не осознала до конца, что ты можешь вот так просто перечеркнуть то, что было между нами. Это ведь не мимолетная интрижка, это целые годы!