Книга Восьмая жена Синей Бороды 2, страница 114 – Ариша Дашковская

Впервые ночью мне не хотелось дарить ему тело. Хотелось рыдать и оказаться у себя дома, с мамой, папой, шумными братьями и надоедливыми сестрами.

Наутро он извинился и подарил мне богатое рубиновое колье. Он собственноручно застегнул его на моей шее. Теперь на ней красовались рубиновые капли в обрамлении россыпи бриллиантов, а на моей кисти красовался лиловый синяк.

Он обещал, что такое больше не повторится, и я простила его.Прыгнула к нему на колени, расцеловала и начала щебетать о том, как было бы хорошо выгулять это колье, отправившись в гости к соседям.

— Мой подарок для того, чтобы я любовался им на тебе. Зачем тебе показывать его кому-то еще? Тем более на сотни лье вокруг нет людей твоего круга. Неужели я тебе так быстро наскучил?

— Но у меня столько нарядов. Должна же я в них куда-то ходить? Может, в город? На ярмарку?

— Ходи в них здесь, для меня. А все, что тебе, нужно я привезу сам.

Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела благодарной. Видимо, получилось убедительно, потому что он жарко порывисто зашептал мне в шею, мешая слова с поцелуями:

— Это наше райское гнездышко. Здесь никто не помешает нам любить друг друга.

Это моя Бастилия. И никто не помешает мне вырваться отсюда.

Дни тянулись за днями. Я изнывала от скуки. Я всегда была человеком открытым и разговорчивым, а здесь мне не с кем было перекинуться словом. Слуги старательно избегали общения. Стоило задать вопрос, как они спешно покидали комнату или притворялись глухими.

Каждый вечер я с нетерпением ждала возвращения Уэйна — настолько я истосковалась по обычной беседе. Хотя, сказать по правде, разговор у нас не особо клеился. На вопросы, где он проводил время и как прошел день, он отвечал неохотно, давая понять, что это его сугубо личное дело. Самой рассказывать мне было не о чем. Мой день проходил в унылых перемещениях из покоев в покои, рассматривании картин, которыми были увешаны серые каменные стены и чтении любовных романов. Если я начинала о чем-то говорить, он делал вид, что ему это совершенно не интересно. И если я замолкала на полуслове, не просил завершить мысль.

Не такой жизни я хотела. Моя красота увянет в лесной глуши, платья сгрызут мыши, а пуховые пелерины побьет моль. Вот и весь вероятный итог моего замужества, которое в первый месяц казалось мне счастливым.

Перемены коснулись и спальни. Теперь все заканчивалось тем, что он задирал мои ноги и заставлял подолгу так лежать. Это было унизительно.

Теперь я не была уверена, что жаркие ночи нашего медового месяца не были плодом моего воображения. Куда подевался мой любящий муж и пылкий любовник? Прелюдию теперь заменяла пара небрежных поцелуев. Дезмонд даже не всегда утруждал себя тем, чтобы раздеть меня. В любой миг я должна была быть готова к исполнению супружеского долга, в считанные секунды, как солдат, разоблачаться и занимать исходную позицию. Сам же он походил на крестьянина, усердно забивающего кол в сухую неподатливую землю. Получила ли я удовольствие, его нисколько не заботило. Его целью было излить в меня семя и сделать так, чтобы оно как можно дольше оставалось во мне. Знал бы он, что его старания бессмысленны. Я продолжала пить порошок.

Через два месяца он пригласил доктора. Сначала все было в рамках приличия. Он вел себя, как и подобает доктору — задавал вопросы о моем самочувствии, слушал сердцебиение, расспрашивал о моей матери, сколько у нее было беременностей, сколько родов, теряла ли она младенцев не доносив. Но затем он сделал нечто ужасное. Он попросил менялечь на кровать, задрать платье и раздвинуть ноги. Я застыла на месте, пытаясь понять, не ослышалась ли я. Но доктор невозмутимо повторил свою просьбу. Я посмотрела на мужа, ища поддержки. Дезмонд стоял у изножья кровати, сложив руки на груди, с таким видом, будто в словах доктора не было ничего предосудительного. Вместо того чтобы одернуть этого коновала, он приказал мне сухим тоном: