Книга Шлейф сандала, страница 286 – Анна Лерн

— Ничего, Машутка, не боись, — успокоил ее Прошка, схватив за руку. — Пущай идут! Подарков больше принесут!

Тимофей Яковлевич открыл дверь, и в переднюю вошли Минодора с матушкой. За их спинами стоял Арсений, держа в руках две корзины с угощениями.

— Христос родился! — весело сказала румяная с Мороза Дора. — А мы к вам с кутьею!

— Славим Его! — ответила я, ощущая, как в душе поднимается волна радости. Все дорогие мне люди были рядом! Разве это не настоящий Рождественский Сочельник?

К столу пришлось принести несколько скамеек, чтобы все смогли уместиться. Гостиная моментально наполнилась смехом, громкими голосами и той самой атмосферой, которая была давно утеряна в современном мире.

Машутка сияла от всеобщего внимания. Ее тискали, целовали, кормили конфетами, а Прохор, как верный страж, наблюдал за происходящим орлиным взглядом. Танечку рассматривали с любопытством, отмечая, что она, наверное, похожа на отца. А я этого и не отрицала.

В праздничный вечер стерлись все грани. За столом словно не было ни графа, ни князя, ни бывших крепостных. Наверняка, кто-то посчитал бы это ужасным, неприемлемым, но только не в нашем доме. И это было моим достижением. Возможно, даже самым главным извсех.

Девочки Кварцхелия оказались очень милыми, воспитанными барышнями. В отличие от взрывоопасной тетушки Нанули, они вели себя скромно, обращались ко всем уважительно и производили очень приятное впечатление.

Нино тоже вела себя прилично, хотя в ее глазах все еще горел тот самый упрямый огонек. Но это не было чем-то плохим. Девушка все-таки должна иметь характер, но только не норов. Однажды я услышала поучительную притчу, и она как нельзя лучше подходила Нино.

«Один норовистый конь как-то перекусил удила, сбросил всадника и понесся куда глаза глядят, не разбирая дороги. Думал конь, что наконец-то вырвался на свободу, но не заметил впереди пропасти и свалился с обрыва вниз. Так же бывает и с душой человеческой. Стоит выбросить человеку из своего сердца Бога и совесть, начинает он лгать, завидовать, злобствовать и превозноситься. И не замечает, что впереди его неминуемо ждет пропасть. А начинается все с гордыни, когда человек позволяет себе «взбрыкнуть», проявив свою норовистость».

Я обратила внимание, что она бросает взгляды на Филиппа Леграна. Молодой человек явно нравился Нино. Но, наблюдая за ними, я заметила еще кое-что.

Воспитанник графа не обращал внимания на красавицу княжну. Он не сводил глаз с Акулины. Девушка была чудо как хороша в новом платье нежно-голубого цвета. Ее головку украшала корона из кос, а щечки покрывал милый румянец.

Так, так, так… Нужно поговорить об этом с графом. Я не позволю обижать Акулину.

— А можно мне колядку спеть? — Прохор подошел ко мне и заглянул в глаза. — Одну.

— Спой, конечно, — позволила я, но когда мальчишка взобрался на стул, в душе появились сомнения. Прохор мог учудить все что угодно. Причем абсолютно не имея никакого злого умысла.

Все с интересом повернулись к нему и он, радостно улыбаясь, запел:

Тетушка Нанули начала хохотать, а у меня загорелись щеки. Вот же маленький прохвост! Ну я тебе задам!