Книга Чародейка по соседству, страница 80 – Елена Эйхен

Внутри лавки пахло не пылью и безнадёжностью, как в тот первый день, когда я оказалась здесь впервые, а густым, насыщенным ароматом жизни, что заполнил пространство за последние три недели. Смесь чабреца, душицы, сосновой смолы и едва уловимая нотка ледяных яблок — запах моего успеха.

— Рада слышать, Марта, — отозвалась я, принимая угощение. — Но не забывайте, пить настой нужно курсом, иначе эффект пропадёт.

— Конечно — конечно! — закивала она. — Дайте мне ещё два мешочка. И вон той мази, для суставов, для мужа.

Герберт, стоявший у стеллажей, ловко подхватил заказ, упаковывая мазь в промасленную бумагу. Он больше не выглядел как беглый преступник или уставший от жизни старик. В чистом переднике с аккуратно подстриженной бородой, он казался важным управляющим, и эта роль ему подходила. Элеонора в углу у печки разливала травяной чай для тех, кто ждал своей очереди, и её тихий смех вплетался в общую мелодию лавки.

Я окинула взглядом помещение. Полки ломились от товаров. На самом видном месте в лучах солнца сияли тёмно-синие флаконы с моим главным эликсиром — тем самым, что спас сына Лиры. Теперь за ним приезжали даже из соседних городов.

Я чувствовала себя сильной. Я больше не была той заплаканной женщиной, которую бросил муж и которая готова была спрятаться в лесной норе. Я была Хозяйкой.

Колокольчик звякнул снова.

Но на этот раз звук показался мне другим — не весёлым приветствием, а тревожным, надтреснутым набатом.

Предчувствие.

В лавку ворвался порыв ветра, заставив пламя свечей испуганно затрепетать. Разговоры стихли.

На пороге стоял мужчина.

Высокий, в дорогом пальто из тёмно-синего сукна, подбитом мехом чернобурки. На его руках были перчатки из тончайшей кожи, а на пальце правой руки, даже сквозь перчатку, угадывался массивный перстень с родовым гербом.

Лорд Альдориан. Мой бывший муж.

Время остановилось. Я слышала только стук собственного сердца, гулкий и тяжёлый, отдающийся в висках.

Он медленно снял шляпу, стряхивая с полей несуществующие пылинки, и окинул лавку взглядом. Его глаза, холодные и серые, скользнули по пучкам трав под потолком, по простым деревянным полкам, по Герберту, застывшему с банкой мази в руках, и, наконец, остановились на мне.

В этом взгляде было всё, что я так хорошо помнила: брезгливость, высокомерие и снисходительная жалость.

— Мило, — произнёс он, и его бархатный голос, когда-то казавшийся мне самым прекрасным звуком на свете, теперь резанул слух фальшью. — Играешь в лавочницу, Эмилия? Весьма... мило.

Первым моим порывом было сжаться. Спрятаться за прилавок, исчезнуть, стать невидимой, как я делала это последние годы нашего брака. Старый страх, липкий и холодный, поднял голову.

Но затем я посмотрела на свои руки. На пальцах — следы от сока ягод Ригил, кожа огрубела от работы с землёй и ступкой. Руки труженицы. Руки женщины, которая выжила своим трудом.

Я выпрямила спину. Вздохнула глубоко, впуская в лёгкие воздух моей лавки, и страх отступил, сменившись ледяным спокойствием.

— Зачем ты пришёл, Альдориан? — спросила я ровно. — Не помню, чтобы ты жаловался на здоровье. Хотя совесть я, увы, не лечу.

По лавке пронёсся тихий шепоток. Марта прикрыла рот ладонью.

Альдориан слегка приподнял бровь, словно удивлённый тем, что мебель вдруг заговорила. Он прошёл к прилавку, небрежно отодвинув плечом какого-то посетителя.