Книга Двое и «Пуля», страница 88 – Галина Чередий

Следующие трое суток я прожил в просто пугающе идеальной версии собственной жизни, как если бы обдолбался и существовал в мире грез. Мы с Лав просыпались, заказывали еду, ели, мылись вместе в душе, я, щурясь от совершенно бесшабашного удовольствия, слушал ее голосок, пересказывающий мне все, что она раскопала в сети про пояс Фомальгаута, про ее планы по прохождению, сетования на отсутствие точных координат прибытия, об аномалии, о том, какие же они страшно загадочные эти сгинувшие равки, как ей до смерти любопытно и хочется лететь как можно скорее. Лохматая, зацелованная, румяная, то и дело пытающаяся прикрыться покрывалом, которое я упорно отнимал и стягивал. А еще это пискляво-хрипловато-возмущенное:

— Черт, Киан, ты меня не слушаешь?

— М-м-м… еще как слушаю… — ворчал, жмурясь и тыкаясь небритой мордой куда попало: в изгиб ее шеи, между грудей или ягодиц, в подмышку, в ямочку пупка, в центр узкой ладони, под коленку. Где не тронь, не облизывай и не понюхай — повсюду моя Лав была сделана из чистого кайфа. Она его выдыхала, им плакала, когда заласкивал до изнеможения,  им пахла,потея, им протекала на мой язык.

И я этот кайф жрал, вдыхал, растирал по себе, погружался в него поначалу осторожно, собираясь каждый раз делать все медленно и нежно-нежно, но всегда проигрывал. Стоило Лав начать мне отвечать и опять я моментально сыпался, разваливался, сатанел и ума лишался от бешеного желания. Будто и не было ничего совсем недавно, будто в принципе невозможно нажратся досыта, получить достаточно этой женщины, ну хотя бы ненадолго унять лютый голод, что она вызывает. А Лав отвечала мне всегда, сколько бы я к ней не лез, не тискал. Безропотно просыпалась или прекращала болтовню и подставляла губы, грудь, открывалась и тянулась целовать и гладить в ответ. Все так же неумело, но и от нее такой, просто принимающей мою ненасытность башню сворачивало наглухо, большего бы и не пережил бы, сдох.

Короче, я бы так вечность жил, в этом нашем призраке счастья, но время ремонта неумолимо шло к концу, а вместе с этим и все чаще мыслишка гадкая сверлить мозги начинала.

Для Лав ведь это все не всерьез. Не как для меня. Да, я вижу, что кончает, что ей хорошо, что наслаждается, тут нет притворства. Но что, если для нее это все по-прежнему всего лишь секс в качестве инструмента по удержанию меня, пока я еще нужен? Для борьбы со страхом, для обретения уверенности в новой жизни. Потому и безотказная такая, потому и принимает все и впитывает. Учится? Лечится? Но ведь вечно такое не длится, и что потом? Махнет мне рукой и прощай, Салливан, спасибо за все? Жар этот лютый, кайф этот наш общий запредельный делают с ней хоть что-то, как во мне, меняют, заставят нуждаться надолго, навсегда?

Сроду я не рефлексировал так, даже тогда, во время недолгого нашего брака с Сабриной. Как это так, когда ты прямо сейчас получаешь все, что пожелаешь без границ и отказа, но при этом в углу сознания потихоньку растет зона мрачной темноты, которая временами ехидно вопрошает:

— А с хера ли тебе должно счастье навсегда обломиться? За какие такие заслуги в жизни?

И ответа на это у меня не было. Не за что. Тогда что будет потом, позже, когда Лав из меня, так сказать “вырастет”. Я что, должен буду стать для нее эдаким добреньким бывшим секс-наставником  и лекарем, который просто пожелает ей счастья с кем-то другим, с кем уже все по-настоящему и помашет ручкой?Да меня от тени такой перспективы ломать до лихорадки и зубовного скрежета начинало, и я набрасывался на Лав снова и снова, подтверждая, что сейчас она моя. А она опять отвечала, не отталкивала, не просила пощады, усугубляла это мое, сука, смертельное ею заражение.