Книга Айрон и Марион, страница 27 – Кира Райт

Едва подавила желание зажмуриться, чтобы не доставлять ему удовольствия, демонстрируя свой страх и слабость.

Но Ай вдруг, последний раз окатив волной брезгливости, опустил глаза и отошел на несколько шагов назад, больше не поднимая головы и не говоря ни слова. Я же, взметнув платьем волну воздуха, спешно поднялась в свою комнату и закрылась изнутри. Руки дрожали.

Его вопрос… А действительно, боялась ли я своего раба? Да, боялась. Но даже себе самой не могла признаться, что он — постельный раб, ничтожество, которое имели высокочтимые дамы, а может и не только дамы (тут меня передернуло) — единственный мужчина, которыйвызывал отклик моего тела.

Это было так стыдно и унизительно — желать не просто мужчину, а раба. Даже такого физически совершенного, как Ай. Нет, я никогда не признаюсь в этом никому. И никогда не позволю между нами произойти чему-то большему. Я должна избавиться от него. Да. Это будет верным решением.

И все же изнутри меня пожирало сожаление о сказанных последних словах. Точнее слове. Для леди оно вообще было просто недопустимо, но я так разволновалась и разозлилась, что позволила себе это грязное ругательство.

Теперь я видела, что мужчина не смирился со своим положением, ему неприятно было то, во что его превратила моя тётушка, вероятно, сломав волю магией и артефактами. А я так низко поступила, указывая ему на это… Пусть и в ответ на дерзость. Пусть любая другая хозяйка поступила бы с ним за такое ещё хуже. Но я не должна была. Только не я… Знающая, каково это — когда тебя презирают за то, что ты не в силах изменить.

Угрызения совести мучили меня всю ночь, глаз сомкнуть так и не смогла. Мысли о том, что мое изначальное отношение к рабам, вложенное матерью и тётей, трещит по швам, не давали покоя.

Я считала, что они не полноценные люди, не способные на чувства. Да только с момента похорон раз за разом убеждаюсь в обратном. Старик-дворецкий, Мартин, а больше всего — Ай, все они заставляют меня осознать, даже против воли, что я не права. И чувствуют они, и боятся, и свободы хотят… Так же как любые другие.

Если уж старик в таком почтенном возрасте прослезился от мыслей об освобождении, то молодой мужчина явно этого желает ещё больше. К тому же, по его документам я выяснила, что изначально он должен был стать бойцом, а не постельной грелкой. Моя тётушка была той ещё стервой, если решила поступить с ним именно так, ну или каков же был её к нему к нему интерес, раз так поступила…

А то, как он реагирует на подобные мои высказывания, как нельзя лучше показывает, что тема ему не просто не приятна — противна. И я противна — как хозяйка, как госпожа.

Он называет-то меня так через силу. А уж говорить о покорности… Нет. Мы все были не правы. Я, мать, тётя. Лишь княгиня относилась к ним как к людям, а не вещам. Я же стала в этом плане карикатурой своих старших родственниц.

Рабовладелица… Как я до этого докатилась? Унизила, пользуясь своим социальнымпревосходством. Так же, как унижали меня. Приятно мне было слышать от одарённых сверстников и родных — «пустышка», «позор семьи», «никчёмная»?

Ая оскорбила того хуже. И что что констатировала факт? Они все тоже о фактах говорили — менее больно от этого мне не становилось. Да и я в заведомо выигрышном положении по отношению к нему. Это как пинать котёнка на дороге. Хоть он и был огромным и сильным — но ведь связан рабством, принадлежит мне…