Книга Пожиратель Людей, страница 42 – Никки Сент Кроу

Я никогда не чувствовала себя в безопасности. Даже в детстве. Я всегда знала, что Питер Пэн придёт за мной. Его призрак преследовал меня, пока однажды ночью он наконец не появился, вырывая меня из дома.

Халд дал мне то, чего я никогда не знала: безопасность и защиту.

И я согласилась, одалживая ему свою силу десятилетиями и даже больше.

Пока однажды моя сила не перестала на него действовать.

И, словно прорвало плотину, его болезнь и возраст хлынули наружу.

За считаные дни он оказался прикован к постели, за считаные недели впал в кому.

— Я не понимаю, почему на тебе это работает, а на нём нет, — говорю я.

Эша поднимает тренировочный клинок.

— Ты знаешь, я из практичной деревни. Там ценили действие, а не магию. Так что воспринимай это как хочешь: если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что тебе что-то мешает.

Да, но что? Я сама себе ставлю подножку?

В глубине души я боюсь, что слухи правдивы. Что я тёмная ведьма, что во мне есть что-то гнилое в самом сердце.

Может, я заслуживаю всего, что на меня надвигается.

И если моё будущее обещает только смерть и разрушение, я должна сделать всё, что в моих силах, чтобы оттолкнуть Джеймса и Рока, чтобы их не затянуло в тот бардак, в который превратилась моя жизнь.

После дневной дремоты меня поднимает с постели усатый слуга, постучавший в дверь. Он в придворной ливрее¹⁵и сообщает, что мне надлежит явиться к придворному портному. Когда я выхожу в коридор, Рока нигде не видно, и, когда я спрашиваю слугу, когда он к нам присоединится, тот отвечает, что у Крокодила запись гораздо позже.

Я стараюсь не позволять себе разочароваться, но почему-то разочаровываюсь.

Слуга ведёт меня по череде коридоров, затем вниз по главной лестнице, которая выводит на мезонин. Оттуда мы переходим в противоположное крыло замка, и наконец он оставляет меня у арочной двери портного.

Поклонившись и попрощавшись, слуга исчезает.

Дверь приоткрыта, и я толкаю её, заглядывая внутрь.

— Эй, тут есть кто?

В приёмной стоят несколько деревянных манекенов, и на каждом — платья из шёлка и шифона.

— Эй! — зову я снова, и из второй двери в глубине комнаты появляется мужчина. На нём золотой парчовый жилет поверх белой рубашки с кружевной отделкой на манжетах. Лицо у него какое-то стянутое, будто его бог слепил, а потом сжал ему щёки.

— Я услышал вас с первого раза! — говорит он.

— Прошу прощения, — я кланяюсь. — Я не был уверен, что тут кто-то есть.

Он подходит, и его взгляд сразу оценивает моё тело.

— Хм, — он щурится и подносит ладонь к подбородку, словно погружается в глубокие размышления. Ногти у него коротко подстрижены, кончики пальцев в мозолях, вероятно от бесконечных часов ручного шитья.

— Узкие плечи. Широкая грудь, — цокает языком. — Пропорции у вас неудачные.

— А кто решает?

Он наклоняет голову, глядя на меня снизу вверх.

— Ну что ж, — в его руке появляется сантиметровая лента, и он расправляет её щелчком. — Руки вверх.

Я делаю, как велено, и он измеряет мне грудь.

— Я вам не волшебник, знаете ли. Не могу достать костюм из воздуха, так что мне придётся подыскать что-то в королевской гардеробной. В примерке пропорции решают всё, разве нет?

— Ну, я не уверен⁠…

— Решают! — он измеряет мою талию, затем бёдра. — Какой у вас шаговый шов?

— Тридцать два.

— Хмм, — повторяет он и отступает назад. — Я бы сказал, вы — глубокая зима.