Книга Сети Поднебесья, страница 41 – Софья Вель

В детских сказках Излаима Старшие Братья были не такими… Не такими…

Сильвия вздрогнула. Что Старшие совсем не такие, как в сказках, она знала давно. Но в глубине души надеялась на ошибку. Верила, будто высокомерие и жестокость одного не означает всех. Она ошиблась…

И все же даже в самых темных мыслях, она не могла предположить, что Старшие куда извращённей в своей жестокости, чем степняки.

Стал бы степняк обрекать здорового жить с одержимым? Человеческой природе чужды такие затеи. Убить — да, унизить — тоже да. Но степняки были последовательны: смерть означала смерть, война — войну, а мир значил конец войне, и одно не выдавалось за другое. Все было предельно просто, и прежде Сильвия ненавидела и презирала их за эту простоту. Примитивность. А теперь?

Сильвия вздрогнула, невольно образы заполнили мысли, вызывая ноющую боль в обиженном теле…

Она знала, что будет. Знала, еще когда они вышли из Чертогов Владыки, знала, когда они сели в лодку на причале Эль`Ниила, знала, когда они, оставшись одни, без приставленного болтливого проводника «способного словом влюбить в город любого», шли по полю.

Сильвия брела, едва касаясь рукою травы. И смотрела невидящим взглядом на стелившееся вокруг поле.

Конунг любил брать княгиню с собой, когда отправлялся на границу. И все, что было невозможно в темном тереме степняка, становилось правдой в льняном шатре. Прикосновения, взгляды, слова.

Словно бы скрип седла и огненные блики от костра превращали замкнутого и осторожного конунга, чтящего закон и традиции превыше всего, в ласкового и теплого Сига. Княгине казалось, что она живетот поездки к поездке. Как будто только там, в кочевом шатре, они могли быть друг у друга.

Воспоминание о конунге заныло занозой в памяти. И ей стало искренне жаль, что он скачет по степи Вечности один, оставив её в чужом и холодном мире.

Легкий ветерок донес аромат полыни. Тонкий и горький. И призрак почившего конунга поблек, уступая давно забытому, спрятанному так далеко, что и не достать.

Ночь пьянила. Чудилось, что в отражении огней Эль’Ниила узнается далекий Излаим. Его скромная тень. И Сильвия невольно оглядывалась на огни, не в силах спрятаться от воспоминаний. Она шла вперед, давно забытое возникало и растворялось.

Аромат пленил. И вдруг юная Сильвия проснулась в памяти, отодвинув чужую и холодную жену конунга. Её отчаяние, её надежда. Княгиня обомлела от внутреннего стона. Так старательно спрятанные, заколоченные плотиной, чувства прорывались наружу. Стало сложно дышать, княгиня протянула руку к траве, надеясь обрести опору в прикосновении к гибким и хрупким стеблям.

Тонкий аромат становился терпким, огни становились ярче, а иллюзия сходства очевидней.

Что, если обернуться? Обернуться к незнакомцу, идущему шаг в шаг прямо за ней? Что, если позволить себе вспомнить?

«Кто ты, неведомый?».

Резкий рывок и падение на землю вышибли дух, стало страшно. Платье с жалобным, предсмертным треском разорвалось. Вместо ласки и страсти были боевая ярость и гнев. Сильвия заглянула в глаза. И отшатнулась: не было Алеона, не было и «неведомого». Было безумие. Безумие и ненависть к врагу. И этот враг — она…Нефриловый огонь не пощадит, он спалит дотла.

Серый рассвет расстелился холодным туманом. Нефриловое безумие отступило.