Книга Берегись, чудовище! или Я - жена орка?!, страница 71 – Елена Амеличева

— Ваше Величество, он здесь, — прошептал главный егерь, почтительно склонив голову. — Белый. Мы загнали его в старую дубраву.

Самайн молча кивнул. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Белый Олень. Не просто зверь. Легенда. Дух леса. Последний и самый ценный трофей, который ускользал от него все эти годы. Но сегодня все изменится.

Он пришпорил коня и рысью направился вглубь дубравы. Свита почтительно расступилась, давая ему проехать. Здесь, в сумраке столетних деревьев, царила звенящая тишина, нарушаемая лишь треском веток под копытами королевского коня.

И тогда монарх увидел его.

Белый Олень стоял на небольшой поляне, залитой лучами заходящего солнца. Он был ослепительно бел, словно соткан из первого снега и лунного света. Рога напоминали ветви векового дуба, покрытые инеем. Глаза, огромные и темные, смотрели на Самайна не со страхом, а с бесконечной, древней печалью. Он не пытался бежать. Он словно ждал.

Сердце Самайна на мгновение дрогнуло,сжавшись от необъяснимого чувства, похожего на благоговение. Но тут же его захлестнула волна триумфа. Вот венец его охоты. Доказательство его абсолютной власти над этим миром.

Король плавно поднял лук. Тетива натянулась с тихим шелковым шелестом. Мир сузился до мушки на наконечнике стрелы и белой груди прекрасного зверя.

Выстрел прозвучал коротко и сухо.

Стрела вонзилась точно в сердце. Белый Олень вздрогнул, но не упал. Лишь пошатнулся, и из его груди на ослепительно белую шерсть медленно, словно нехотя, выступила алая роза. Он поднял свою благородную голову и издал последний, пронзительный звук — не стон боли, а печальный, прощальный зов, от которого замерли птицы в лесу.

И тогда из-за древних дубов вышла Она.

Лесная Дева. Ее платье из живых листьев казалось траурным саваном. Венок из цветов на ее голове увял в одно мгновение. Она не смотрела на Самайна. Ее взгляд был прикован к умирающему Оленю.

Хранительница подошла к нему, опустилась на колени и обняла его шею, не боясь крови, пачкающей одежду.

— Любимый мой, — прошептала, и ее голос был тише шелеста листьев, но он прозвучал в каждом уголке леса. — Я так и не стала твоей женой... Прости меня.

Она подняла голову и посмотрела на Самайна. В ее глазах не было ни слез, ни ярости. Была пустота. Более страшная, чем любая ненависть.

— Ты не просто убил зверя, король, — сказала она, и каждый ее звук падал на землю, как ледяная слеза. — Ты убил любовь. Ты убил невинность этого леса. Ты убил часть меня.

Она медленно поднялась, и вместе с ней поднялся ветер. Небо потемнело.

— Ты жаждал крови, Самайн? — голос зазвучал громче, подхваченный вихрем. — Отныне ты будешь пить ее из луж, как низкий зверь. Ты презирал всех, кто не похож на тебя? Теперь твое отражение будет вызывать у тебя самого омерзение. Ты видел в охоте лишь забаву? Вечно сам будешь дичью, вечно бежать, вечно бояться за свою шкуру!

Она простерла руку в его сторону, и Самайн почувствовал, как кости выкручиваются, кожа растягивается, а разум заволакивает красный туман звериного инстинкта.

— И пусть твоя сестра, — Дева бросила взгляд на принцессу, с ужасом смотревшую из седла, — которая видела твою жестокость и молчала, обожая тебя, разделит твою участь. Она станет тем, кем всегда была — верным, сильным, но лишенным твоей коварной хитрости существом. Вы, весь твой двор, прокляты!