Книга Семь моих смертей, страница 203 – Ефимия Летова

- Я была его любовницей и ношу его ребенка, – выпалила я.

Пегий ухмыльнулся, сощурился.

- Больше не хочешь? Или не мила стала?

- Он думает, что я предала его. И должен думать, что я исчезла навсегда.

- А мне-то это зачем?

- Я была его любовницей, – облизнула я пересохшие губы. На нижней, опухшей, запеклась корочка. – А буду твоей.

Пегий опять хмыкнул в кулак. Он совершенно не изменился, разве что багровый шрам на щеке слегка побледнел.

- У меня шмар навалом, на кой Слут ещё одна, к тому же брюхатая и проблемная? Я не подбираю объедки, даже с королевского стола.

Несколько мгновений я смотрела на него молча, и разговор происходил будто бы без слов, между нашими взглядами. Не разговор – сделка.

- Стагер, ты же не просто так спас мне жизнь тогда. Когда пришел в наш дом, когда убил отца.

- Дурак был, вот и спас.

- Я буду твоей. Так, как ты хочешь – ты же не берёшь женщин силой? Ты умный, ты терпеть не можешь фальшь, так же, как мой отец ненавидел слабость. Я тебе не врала и не буду. Только ребенка не тронь, помоги защитить и вырастить. Больше мне не к кому идти.

- Думаешь, я всегда такой добрый, как тогда?

Ничего я не думала. Но то, что я, неопытная невинная девчонка, прочла тогда в его синих глазах, стало очевидно мне только сейчас.

- Помоги, – попросила я. Опустилась на колени и вдруг охнула, не сдержавшись: низ живота свело короткой, но отчётливой болезненной судорогой.

Между ног стало горячо и влажно, что-то липкое потекло тонкой тёплой струйкой по внутренней стороне бёдра, а потом я почувствовала слёзы, текущие по лицу. Я так редко плакала последние пять месяцев, даже когда увидела мальчика со здоровой рукой в доме Дайсов – не плакала. Падала в обморок, кричала от боли, но никогда я не думала, что может быть настолько больно – не физически, а морально. Я не хотела терять этого ребёнка, я не хотелатерять частичку Ривейна, единственную нашу связующую нить, память о нём, я не хотела, – и не могла ничего изменить, тело не слушалось меня, оно отторгало прошлое, которое я так хотела уберечь.

У женщины семь жизней – так говорят в народе. Сколько раз я уже умирала? Пять. Нет, шесть – шестой раз был, когда Далая пришла в мою комнату с дармаркским кинжалом. А вот теперь пришло время седьмой…

Словно в полусне я услышала резкие выкрики Пегого, не разбирая отдельных слов, какой-то шум, топот ног, и, не вставая с колен, опустилась мокрым лицом в пёстрый пыльный ковёр.

Два с половиной года спустя. Лето.

Я взбиваю яйца для омлета, глядя сквозь открытый проём кхэра на играющих детей. Черноволосые, одинаково чумазые и лохматые, они шатаются по аври шумной кучкой, мальчики и девочки вперемешку: младшему только-только исполнился год, и он ещё нетвёрдо стоит на ногах, старшему вот-вот стукнет девять. После девяти лет шегельские дети считаются взрослыми и уходят с тёплого уютного аври в большой мир: ремесличать и продавать, красть и танцевать, молиться двухголовому богу Ангрусте и потихоньку готовиться к браку. Женятся у шегелей рано, лет в пятнадцать – обычное дело, впрочем, рано и стареют, хотя старожилы здесь не редкость. За детьми присматривают всем скопом, как правило, вполглаза, но шегельские дети живучи, как ползучие шестипёрки: болезни обходят их стороной, а многочисленные раны заживают обычно безо всяких целителей. Целителям шегельки не доверяют, и уж если случается какая-то напасть, то ходят за призванным из внешнего мира благодетелем всей толпой, цокая и причитая на каждый его жест, шаг и чих, разумеется, доводя бедолагу до белого каления…