Книга Семь моих смертей, страница 107 – Ефимия Летова

Этот год оказался одним из таких.

Неожиданно для себя я действительно уснула после обеда, а проснувшись, встала, ещё не понимая, во сне нахожусь или наяву, подошла к окну – и увидела летящие с неба белые комки. Если бы я была всё ещё Даной Снэй, проживающей в домишке в Ржавом закоулке Сумрачного квартала, я бы мигом выскочила на улицу, сунув ноги в первые попавшиеся сапоги, а потом стояла бы, задрав голову и раскрыв рот, вытянув руки к серому хмурому заспанному небу. А потом на улицу выскочили бы братья, все, кто оказался бы дома…

«С днём рождения, Данка!»

Какое сегодня число? Точно. Двадцатое декабря.

Мне исполнилось двадцать лет. С утра я и забыла об этом, а вот теперь – вспомнила.

Некому поздравить. Ривейн не знает, а братья… братья и Ларда, вероятно, думают, что я мертва, пропала, как и множество других девушек, жертв разнообразного Сумрачного отребья, чьи утопленные, расчленённые или закопанные тела находили годы спустя – или вовсе не находили. Если моисами ещё живы... Нет, об этом я думать не буду. Они ждут меня, если любишь, не можешь не ждать. Даже Джус ждёт: его голос я слышу, как наяву:

«С днём рождения, старушка! Смотри, что у меня для тебя есть…»

Я стояла у окна и вспоминала свой день рождения, когда мне было девять – тогда тоже шёл снег. И мама была жива, а Арванд ещё не родился… Боров уже несколько дней не приходил, и мне было так хорошо, так спокойно от его отсутствия. Братья копошились вокруг, как щенки, я даже не всегда отличала одного от другого, несмотря на то, что они всегда были очень разными. Мы все, кто уже умел ходить, тогда выбежали во двор и носились под развешенным на верёвках хрусткимвыстиранным бельём, пахнувшим свежестью. Глупо было развешивать сушиться простыни и одеяла в такую погоду, но кто же знал, что пойдёт снег… Картинка уже размылась в памяти, остался только запах – и ощущение беззаботного чистого детства.

Гораздо отчётливее я помнила другой праздник, уже после смерти и матери, и Борова. Мы с братьями оказались у шегелей – пошли в их посёлок с Лардой, с курятиной и яйцами. Деньги у нас с ней на семью были общие: она, думаю, не знала толком, как именно я зарабатываю, подозревала всякое, но в мои дела не лезла. С братьями – другое дело, их и поучить могла, и прикрикнуть, и шлёпнуть, а меня – никогда. Словно мы с самого начала стояли с ней на равных, две женщины Борова, две хозяйки одного дома. Я приносила свою часть заработанного, Ларда – свою, меньшую, но более стабильную. Она успела поработать и подавальщицей, и поварихой, и швеёй, а с шегельками менялась – бродячий народ тяготел к домашней птице, а взамен охотно отдавал разные диковинки: причудливо вышитые полотенца, фартуки и юбки, расписные глиняные чашки, а ещё – целебные травяные зелья. Шегели были хитрые, темноволосые, темноглазые и очень смуглые, говорили быстро и невнятно, сопровождая слова бурной жестикуляцией. Поговаривали про них разное: и колдовством, противным небу, не брезгуют, и в Высших не веруют, и воруют, почём зря. Может, оно и так, но детей шегельки любили, поэтому Ларда всегда брала нас с собой, "для антуражу", а идти на обмен с «чернявыми» держащие птицу соседи всегда поручали ей. Шегельки, в основном, сами многодетные, горланистые и суетные бабы, совали нам разноцветные леденцы и печеные на золе яблоки, упоенно теребили светлые волосы братьев, сажали их на колени. Мальчишки мигом смешивались с местными босоногими темноволосыми детишками с вечно полуоткрытыми ртами, сопливыми чумазыми носами и широко распахнутыми глазами. Шегельки одевали мальчиков и девочек одинаково, стригли тоже одинаково – коротко.