Книга Без мозгов, страница 24 – Оксана Иванова-Неверова

Если вы ждали, что тут будет про мозги, то скоро будет. А это – лирическое отступление. Просто потому что я тоже человек. И мне не чуждо.

Маринку я, конечно, ни в какой биологический кружок отпускать не собирался. Пусть онлайн занимается, если так прижало. Она, кстати, верно догадалась – мне было обидно. Сначала очень обидно. А потом я вспомнил, что Рина уже не Рина. И ещё большой вопрос, сколько в ней осталось человеческого. Рубанова с Юриком изменились, но все заморочки остались при них. Мне представлялось, что они приболели, но могут выздороветь. А Рина, как финальный босс, может быть, окончательно потеряна для общества.

Медсестра Рубанову домой не отпустила. Так что Лидочка как миленькая вернулась за парту. Правда, выглядела бледнее обычного. И вообще была потерянная. Настолько, что безропотно отдала Кусковой пушистый брелок с глазками и даже не погладила его на прощание.

Конь напротив был собран, как никогда. Он не скакал в проходе, не шумел, никому не угрожал. Он сидел, как хищник в засаде, и… не спускал глаз с Рубановой. Так мог бы смотреть доктор на обречённого пациента. Когда Рубанова вместо учебника по русскому языку достала контурные карты, Миха побледнел.

На перемене он рванул в кабинет биологии. Я помчался за ним. В кабинете галдели семиклассники и… пахло лекарствами. Рина подняла на Коня усталые глаза, молча кивнула и ушла в лаборантскую за доской. Она тоже показалась мне бледной, и я порадовался, что избавил Юрика от мозгов. Если они все потихонечку мутируют под влиянием формалина, то процесс у Юрика хотя бы замедлится, пока я не разберусь, как это остановить.

– Какими судьбами? Сева, да? Ты же играешь в субботу?

О, кто бы сомневался. Врага надо знать в лицо, и Брынцалов меня знал. Стоял и улыбался, как ханаанская собака. Ну… Я в ответ показал брекеты. Петька моргнул, мой металлический оскал явно не тянул на тёплую улыбку.

– Вы Рину довели? – Я шумно втянул медицинский запах.

– Не, она сама по себе дошла.

– Холодновато у вас, – заметил я, с недоумением глядя на открытое окно.

– Проветриваем на перемене, – Брынцалов снисходительно приподнял одну бровь. Вроде как он и не заметил, что сквозняк, а слабенькие могут кофточку надеть или походить в коридорчике.

Мимо нас, не глядя по сторонам, пронёсся Миха. В его кармане что-то брякало.

– А больше тут, – я выглянул из-за Петькиного плеча, – ничего странного?

– Ты, – сказал Петька. – Ты странный. Ты что тут делаешь?

Я подумал, что тут мне действительно больше нечего делать, и оставил Брынцалова наедине с его догадками. Сгонял в кабинет трудов и едва успел вернуться в класс до звонка.

Рубанова заметно повеселела. На географии к ней вернулся здоровый цвет лица, на истории – концентрация. Пару раз она даже шикнула на Кускову, когда та полезла к ней в пенал. Впрочем, Кускова свою линию продавила: новый ластик перекочевал-таки из одного пенала в другой. Я громко откашлялся, и Кускова затравленно посмотрела на меня. Я просигналил в ответ, что око Саурона не дремлет. Олька повозила ластиком в тетради и нехотя вернула его Рубановой, будто и правда брала только попользоваться.

После шестого урока я демонстративно прошёл к Маринке через весь класс. Так делали те, кто напрашивался в официальные провожатые. Этим я публично обозначил свой краш. Вряд ли нас с Дёминой будут шипперить, скорее всего, мне тупо приклеят ярлык страдальца. Безответная любовь, все дела. Впрочем, подколы я как-нибудь переживу, зато Конь будет знать, что у Дёминой есть френдзона, об которую можно и зубы обломать.