Книга Аркан смерти, страница 44 – Юрий Усачёв

Нас учат всё делать идеально. Буквально воздух пропитан этим стремлением к мнимому совершенству. Ничего не остаётся естественным и красивым по своей природе, а ошибочное признаётся не имеющим права на существование. Сначала всё идёт не так уж плохо – родители пестуют нас в самом неразговорчивом возрасте, понимая, что сейчас мы чистые листы! Маленькие нулевые точки в извилистом графике предстоящей жизни. Но как только появляется намёк на контактный отклик в наших глазах – всё! Включается программа воспитания под названием «Делай чётко по инструкции!». Право на ошибку уничтожается законопроектом родительской семьи, который потом утверждается в школе, а затем активно практикуется в институте и дальнейшей жизни. Мы превращаемся в загнанных роботов, в чьих операционных системах закладывается установка: «Ошибка – признак твоего не до…» И этих «не до…» целый список, который не только выучить, но и просто прочитать невозможно.

А всё настолько относительно… Каждая маленькая оплошность – фактически знакомство с миром. Мы не можем узнать, что горячий чайник опасен, пока не потрогаем его. А уж сколько открытий можно сделать, смешав не те ингредиенты или неожиданно свернув с протоптанной дороги, – подумать страшно!

Да, есть опасность. Невероятные риски. Только этот страх доведён до абсурда так, что не каждая детская психика выдерживает.

Отец не разрешал мне ошибаться, как и любой другой родитель его поколения. Хотя нет. Он был жёстче. Я должен был идеально читать, каллиграфически писать, знать слово в слово весь текст учебников и каждую запятую. При этом не существовало никакой смягчающей компенсации. После идеальной зубрёжки я не получал ничего. Идеал в его понимании – это естественная идентичность. Любое минимальное отклонение от него – ущербность. Поэтому никакой похвалы или хотя бы одобряющей интонации после моих усилий не было никогда. Но я всё равно до беспамятства его любил.

Он всегда выглядел лидером этой жизни. У него был готов план на все случаи, уверенность и готовность что-то совершать были встроены в него по умолчанию вместе с основными заводскими настройками. Отец не был идеален только в одном – выражении чувств. Он просто не умел этого делать. В его картине мира это абсолютно ненужное и глупое действие, так что подвергнуть критике личный идеал было невозможно ни при каких условиях.

Мне было десять, когда его по работе заставили поехать учиться на три года в другой город. Руководство сочло его не таким уж идеальным, пришлось осваивать новые умения. Это стало ударом для него. Плевал он на своё предстоящее длительное отсутствие и на то, что не увидит, как я буду жить в то время, пока ломается голос, руки становятся слишком длинными, а психика начинает уничтожать себя, упиваясь изъянами пубертатного взросления. Отец был унижен тем, что ОН несовершенен. Ему придётся чему-то ещё учиться. Наверно, трудно жить с таким чётко вычерченным хрустальным эго.

Поезд отправлялся в 5:35, и мы стояли на перроне в его ожидании. Так же была зима, так же валил снег, а я так же был нестабилен в своих действиях. Посадка началась за полчаса до отправления. Папа сухо обнял маму и протянул мне руку для сурового мужского пожатия. Я не отдавал себе отчёта, просто ощущал сумасшедшее сердцебиение и страх, будто через несколько секунд закончится моя жизнь. Я схватил его огромный чемодан и побежал к зданию вокзала от железнодорожных путей, волоча свой груз по снегу. Я был ещё слишком мал, чтобы оттащить вес, практически равный моему. Но мне было всё равно. Невыносимая боль захватила штурмом мои голени, явно не привыкшие совершать такие частые и быстрые шаги, проваливаясь в снег. Я вцепился из последних сил в чемодан и рванул его так сильно, что он опрокинулся на меня и вдавил в снежный перрон.