Книга Детектив к Рождеству, страница 98 – Анна и Сергей Литвиновы, Артур Гедеон, Татьяна Устинова, и др.

— О, какие люди! — Он словно не удивился. — Нежданный гость в такую-то погоду!

— Метелью не напугаешь. Поговорим?

— А чего не поговорить, проходи. — Хозяин посторонился.

Внутри было светло, пахло печкой и чем-то копченым. Сергей вошел, хлопнул валенками, которыми его снабдил отец Павел, о порог и, присев, стал неспешно стаскивать их. В углу висел серый потертый тулуп с облезлым мехом. Малышев на миг задержал на нем взгляд, внимание привлекли костяные пуговицы, точь-в-точь как тот обломок, что он нашел у тела Марфы. Определенно, он пришел по адресу.

Сергей сел за кухонный стол, на котором стояли бутылка самогона, недопитая стопка и нехитрая закуска. Рыбаков достал еще одну рюмку, Малышев хотел было отказаться, но вовремя сообразил, что делать этого не следует.

— Ты неужели по Марфину душу? Быстро прибыл, ее ведь только нашли. Вроде, слышал, ты в город перебрался.

— Перебрался, — согласно кивнул Сергей. — Ты ведь знал, что бабка собиралась исповедаться?

Рыбаков чуть прищурился.

— А кто не знал? Деревня мала, языки длинны.

— И кто тебе сказал?

— Старухи — они же как свечи под салфеткой: сначала светят, потом чадят.

Сергей выдержал паузу.

— Николай сказал мне, что проболтался тебе.

— Ну, может, и говорил, слухами земля полнится.

— И ты понял, о чем она расскажет.

Рыбаков усмехнулся, не глядя на собеседника.

— Ты меня в чем-то обвиняешь?

— Пока нет, только спрашиваю. Ты ведь к Лене Гущиной, доярке вашей, неровно дышал, деревенские помнят.

Семеныч положил руки на стол, массивные, с огрубевшими пальцами.

— Девка была красивая, молодая, да глупая, такие любят играть.

— Только она не играла, а отвергла тебя, а потом вдруг исчезла. Ты был последним, кто ее видел на ферме. Утром сказали, что домой доярка не вернулась. И ты тогда молчал, а Марфа-то все видела и спустя семь лет перед Рождеством решила покаяться — видно, предчувствовала скорую кончину, — да не успела. Кстати, деревенские видели, как ты вчера заходил к ней в дом.

В комнате стало тихо, только за окном мела метель, будто в мире ничего больше и не происходило.

Рыбаков долго смотрел на гостя, а потом осушил стопку и резко встал.

— Пошел ты, Малышев, — сказал глухо. — Думаешь, что ты и есть сама правда?

— Марфа мне все рассказала, — решил сблефовать Сергей.

Рыбаков не вздрогнул, только чуть прищурился.

— Что рассказала-то?

— Все, — спокойно сказал Сергей.

— Старуха… что с нее взять, мало ли что показалось на девятом-то десятке.

— Не показалось, — отрезал Малышев. — Николай сказал, что обмолвился тебе о ее намерении исповедаться, сказал и забыл, а ты запомнил. И вот Марфа мертва, а на коврике возле ее порога — пуговица костяная, вот такая. — Он вынул из кармана обломок, положил на стол. — С тулупа, что вон там у тебя висит, оторвалась, когда ты делал свое грязное дело.

Рыбаков тихо поставил пустую стопку на стол. Ни злости, ни страха в нем не было.

— Ты думаешь, я ввалился к ней и убил, и все ради чего? Старого страха?

— Не страха, — сказал Малышев. — Совести. Ты понял, что, если Марфа заговорит, тебе не отвертеться. Хотя, кажется, страха в этом все-таки больше.

Он достал из внутреннего кармана сложенный клочок бумаги — обгорелый, с трудом читаемый.

— Ты пытался сжечь ее шпаргалку для исповеди, сунул в печь, да вот незадача — не догорело.