Книга Хранители Братства, страница 93 – Дональд Уэстлейк

Брат Эли с грустным видом кивнул.

– Это оченьбольшой аэропорт. – Внимательно глядя на меня он уточнил: – Ты все понял?

– Без проблем, – сказал я.

Брат Эли несколько секунд поразмыслил, затем сказал:

– Я лучше запишу.

– Отличная идея, – согласился я.

***

Брат Валериан отыскал на чердаке небольшую холщовую сумку, ранее принадлежащую брату Мэллори, а брат Квилан помог собрать вещи. Вручая мне сумку, он сказал:

– Я положил аспирин, вдруг у тебя голова разболится.

– Спасибо.

– И кусок мыла в алюминиевой фольге.

– Хорошо, что ты об этом подумал.

– Никогда не знаешь, куда тебя может занести, – сказал он. – Да, я положил все прочие туалетные принадлежности: зубную щетку и пасту, бритву.

– Отлично. Спасибо.

– И побольше салфеток «Клинекс».

– Здорово.

– Должен сказать, мне не понравились твои носки, так что я положил две пары своих.

– Не стоило.

– Ну, ты будешь представлять всех нас, поэтому нужно выглядеть достойно. Пока тебя не будет, я заштопаю те, другие носки.

– Я бы сам заштопал, брат Квилан. Просто столько всего навалилось, все время откладывал…

– Да-да, – сказал он, – я все понимаю. Я просто заштопаю их, и к твоему возвращению будет готово.

– Что ж… Спасибо.

– Не стоит благодарности. – Брат Квилан протянул мне собранную сумку и шмыгнул носом, наверное, из-за простуды. – Не вздумай попасть в какую-нибудь… авиакатастрофу, или что-то в этом роде.

– Я постараюсь.

***

Я отправился в путь после ужина, примерно в девять. Последнее, что я сделал перед уходом – собрал вырезки статей отца Банцолини и вручил их брату Перегрину, попросив вернуть их, когда придет отец Банцолини. Он пообещал так и сделать.

– Скажи ему, что статьи показались мне очень интересными, – сказал я, – и насыщенными фактами.

– Я передам, – сказал брат Перегрин.

Ободренный его обещанием, я похлопал его по плечу.

– Ты всегда найдешь, что сказать.

Что я чувствовал, шагая в темноте по Парк-авеню, мимо клуба «Боффин» и того, гм, магазина, а затем свернув за угол на 52-ю улицу и потеряв монастырь из виду? Что я чувствовал? Ничего.

Я не испытывал страха, беспокойства, неуверенности, беззащитности, не чувствовал недостаточной подготовки к Странствию. За последние две недели я так много путешествовал, что теперь считал себя опытным странником. И почему простые передвижения во время Странствия должны вызывать ужас?

Но я не чувствовал и приятного волнения, предвкушения, любопытства и нетерпеливой тяги к приключениям. Я никогда не жаждал приключений, так с какой стати я должен раскрывать им объятья, когда они мне навязаны?

Не ощущал я и нежности, влечения, искренней страсти и стремления увидеть Эйлин Флэттери Боун. Я не желал ее, как и приключений, так почему я должен раскрывать ей объятья, когда…

Ладно. Выражение, возможно, неудачное, но суть в том, что я не хотел Эйлин, или, во всяком случае, не хотел хотеть ее. Чего я хотел отнее, так это ее помощи в сохранении нашей обители, и чтобы она вернуламеня в монастырь. Два акта спасения, не более того. В моей аккуратно упакованной сумке лежал билет не только туда, но и обратно, и я очень хотел воспользоваться им полностью.

Полагаю, на самом деле я все-таки испытывал все те эмоции, что только что отрицал, и даже больше: неуверенность в себе, всеобъемлющий гнев, легкое расстройство пищеварения. Но результатом этого было эмоциональное перенапряжение, взаимное подавление, тот же эффект, что получится, если добавить в чан понемногу краски разных цветов и перемешать – все сольется в неопределенный и неинтересный сероватый цвет.