Книга Самая страшная книга 2025, страница 182 – Юлия Саймоназари, Дэн Старков, Дмитрий Лазарев, и др.

Мама снова хмыкнула, не отвечая на вопрос, но отцу этого хватило.

– «Питается внутренностями насекомых, преимущественно муравьями, из трупов которых сооружает себе камуфляж на спине, необходимый для защиты от хищников», – с выражением прочитал он. – Каково, а?.. Во, во, еще мне нравится это: «…могут использовать свой камуфляж, чтобы нападать на нимф термитов. Замаскировавшись, они пробираются в термитники по вентиляционным ходам и прячутся в расщелинах, поджидая жертву». Андрюшка, ты клоп!

Андрюшка только пожал хрупкими плечиками Кристины. Клоп так клоп. Он и правда хотел защититься. И чтобы его любили. Все хотят того же, Андрюшка это точно знал.

Тем вечером набравшийся отец так и уснул в кресле, и Андрюшка долго стоял около него, колеблясь. От отца отвратительно пахло алкоголем, страхом и мочой. Он был противен, но он был его папой.

– Не нужно, сынок. – Мама поняла все, едва вернулась в комнату с пледом, чтобы укрыть отца. – Не сейчас.

Не сейчас. Это Андрюшка понимал. Тело Кристины было очень хрупким, ее кожа оказалась такой тонкой, что он решил больше никогда не становиться девочкой. Андрюшка был достаточно умен, чтобы понимать: ему придется сменить свой камуфляж еще много раз, пока он вырастет и сможет перестать бояться их.

Чтобы не попасться, он должен знать, что есть место, куда он всегда может вернуться. Его гнездо. Его семья.

Они спрячут.

Папа будет блевать в ванной, а мама – тереть друг о друга ладони и молчать. Но они не выдадут его им. В их глазах будут страх и омерзение, но они всегда откроют перед ним дверь.

А однажды он все-таки убьет их. Обоих.

Не из-за этого страха в их глазах и не из-за опасения, что они его сдадут. Просто Андрюшка не сможет иначе. Он оставит маму напоследок и поцелует так нежно, как только сумеет научиться к этому времени. Накроет ее рот цветком, выпьет ее крик или безмолвную мольбу. Ее жажду жизни и ее понимание, что стоило закончить начатое и убить его первой. Он выпьет ее без остатка и только тогда поймет, что ничего вкуснее до этого не ел.

И котенок наконец будет забыт.

Федор полз по степи. Он утробно хрипел и кашлял, орошая землю брызгами черной крови. Коченеющие пальцы цеплялись за мертвую траву с упрямой слабостью – лишь бы еще хоть на пядь протащить тело по душной пустоши.

– Ой-йею! Ну куда ж ты засобирался, Федор Кузьмич? Глупый человек, тебя же не высмертило еще.

Услышав знакомый голос, Федор дернулся, словно в него выстрелили, прополз еще аршин и замер.

– Василек… – прохрипел Федор, переворачиваясь на спину. – Ты меня в буерак закинь, я там гнить останусь.

Молодой цыган наклонился к Федору, растянув лицо в хищной улыбке. Через расстегнутую рубаху на его курчавой груди ослепительно сверкнул крест, здоровущий – словно с попа сняли.

– Не могу я бросать тебя в буерак, Федор Кузьмич. Смотреть за тобой нужно, работа такая.

– С… Сам немертвый и другим умереть не даешь, с… Собака…

На этом слове Федор испустил дух и застыл с окровавленными губами, с искривившимся от гнева лицом.

Цыган смахнул с усов покойника буро-красную пенку, умыл его из фляги, а потом, громко крикнув свое «ой-йею», взвалил себе на плечи. Шел он легко и уверенно, будто не взрослого мужика нес, а мешок с тряпками. Прошагал он так с половину версты, а потом, словно исполинская надгробная плита, на горизонте выросло здание. Каменная громада о множестве этажей, но сосчитать их не получится – собьешься, потому как если смотреть долго, в глазах непременно поплывет. Да и смотреть на этот чудище-дом не захочется: несет от него тягучей скорбью, что ощущаешь в доме покойника.