Книга Самая страшная книга 2025, страница 124 – Юлия Саймоназари, Дэн Старков, Дмитрий Лазарев, и др.

– Красивая ты, – сказал ни к селу ни к городу. – Не дай бог, роды тебя испортят.

Роды не испортили ее фигуру – прошли на удивление легко. Уже совсем скоро Лара снова сделалась тонкой и стройной, как в семнадцать лет. После рождения дочери они с Андреем наконец съехались, но в загс он ее не повел, и мечты о белом платье и марше Мендельсона растворились в череде серых будней. Учеба, конспекты, экзамены, вечная головная боль и вечный недосып стали ее постоянными и до обидного верными спутниками. А по вечерам она укачивала маленькую Киру и старалась не думать о том, что Андрей опять придет за полночь, пахнущий алкоголем и чужими духами.

Когда он впервые ударил ее?..

Воспоминание отозвалось болью во лбу и в висках. Лара осторожно спустила ноги с кровати, нашаривая тапки. Уезжая, она купила в привокзальной аптеке немного лекарств для дочери и для себя, и цитрамон казался сейчас наилучшим выходом. Роясь в сумке, Лара смирилась с тем, что эту ночь предстоит провести без сна либо в беспокойном полузабытьи.

Приняв лекарство, она подошла к окну. Ночной сад, освещенный ярким светом полной луны, выглядел тихим и уснувшим. Но в эту ночь не ей одной не спалось – на завалинке у избы сидел дед Игнат. Лара отчетливо видела в лунном свете его седую косу, посох у ног, яблоко в руке.

Медленным плавным движением дед поднес плод к лицу. Откусил.

Может, тоже выйти, посидеть в прохладе, подумалось Ларе. Она оглянулась через плечо: Кира спала. Снова повернувшись к оконному проему, Лара замерла.

Пламя охватило лицо, ожгло нутро, стало нечем дышать.

Пальцы деда Игната сжимали не яблоко. В кулаке был зажат непонятный уродливый ком – розовый, покрытый прожилками, сочащийся алым соком.

Пальцы Лары заскребли стекло. Вторую ладонь она прижала ко рту, заталкивая рвущийся наружу крик.

Дед Игнат жевал человеческое сердце.

* * *

Рука отца дрожала – и вместе с ней дрожала и вся комната позади него, колыхалась мелкой рябью, покачивалась, как барахлящий маятник. Лара вглядывалась в лицо человека, чье семя дало ей жизнь, – и не находила в крупных чертах, мясистом носе, обрюзгших щеках ничего общего с собой.

– Живая? Уже хорошо, – тускло сказал он. – А звонишь зачем?

Ее утро началось со ставших уже привычными забот. За эти несколько дней Лара вдруг ощутила, что и уход за диким садом, и помощь деду по хозяйству, и продажа фруктов проезжим автомобилистам стали даваться слишком легко. Послушное тело вспомнило все, чему много лет назад пытался научить угрюмую, замкнутую девочку дед Игнат, все, чему он учил терпеливо, мягко, ни разу голоса не повысив. Она слушала его тогда и мечтала только об одном: покинуть эту медленно умирающую глушь навсегда, как когда-то сделала ее мать.

С отцом беседа не клеилась. Она сбивчиво, торопливо рассказывала события последних месяцев и не находила даже тени поддержки на усталом, равнодушном лице. Пока она говорила, отец несколько раз поморщился, один раз исторг тяжелый вздох, искаженный динамиком телефона до какого-то почти предсмертного хрипа. Но это не было выражением сочувствия – Лара слишком хорошо знала своего отца. Как и то, что утреннее похмелье не способно украсить одинокого человека в хрущевке на городской окраине.

– Андрей этот придурок, конечно, – резюмировал отец, когда она, выдохнувшись, наконец замолчала. В голосе его не было ни жалости, ни теплоты. – Но и дед твой чертов не лучше. Зря ты к нему вернулась.