Книга Афганский рубеж, страница 5 – Михаил Дорин

Вертолёт в этот момент висел, слегка качаясь вниз-вверх.

— Круто! — сказал Дэнчик.

Минуту провисев, мой лётчик-оператор приземлил вертолёт, и мы начали выключаться.

Уже совсем стемнело. Техники освещают вертолёт с помощью фонариков, а я не тороплюсьвыходить из кабины.

— Саныч? — спросил Денис, спрыгнув на поверхность площадки.

— Немного посижу, — ответил я, снимая шлем.

Задумавшись о чём-то вечном и неизвестном, я посматривал вокруг. Непроглядная темнота. Тишина, прерываемая разговорами техсостава. Где-то вдали слышны разрывы, а в воздухе стоит запах керосина.

В промежутках между лесопосадками на горизонте появились мощные яркие вспышки.

— Выход! — прозвучал крик одного из техников.

Обстрел!

Одним движением я успел отстегнуть себя от кресла, чтобы выпрыгнуть из кабины. Мощный удар, а потом ещё.

Чувствую, как меня что-то обжигает. По телу тут же бежит даже не холод, а мороз. Ног уже не чувствую.

Какие-то крики вокруг, а во рту солёный привкус. И через секунду — темнота.

Прихожу в себя тяжело. Голова раскалывается. Дышать больно. По ягодицами пробежал холод, а на губах что-то мокрое. И голова… мёрзнет.

— Саня! Сашка! — слышу я незнакомый голос, но глаза открыть не получается.

Мне кажется, что на лице у меня лёд, а ветер задувает в ухо. Открываю глаза, но пока только белая пелена.

— Санёчек! Родной! Как же так⁈ — слышу причитающий голос рядом с собой.

Вроде начинаю возвращаться в реальный мир. Изображение настроено. Один глаз не видит. Будто я лежу в снегу. Какой же может быть снег, если сейчас лето и грязь⁈ Она и пахнет по-другому.

Второй глаз даёт понять, что мир вокруг переменился. Нет, вертолёт и здесь есть. Только это Ми-8. Такой расцветки не припомню в нашем полку. Да и вообще это старая модификация. Вон, рулевой винт справа!

Он лежит на боку, вокруг него пляшет и вздыхает мужик в старом зимнем обмундировании. Такое я даже в училище не застал. А самое интересное, на улице день!

Вроде не сильно и повреждён вертолёт. Стойки подломаны, пара лопастей смяты, и блистер сброшен со стороны лётчика-штурмана. Но ничего не горит. Запаха керосина нет. Грубая посадка, ничего больше.

Пока я пытался понять, кто это ходит возле вертолёта, ко мне подошёл ещё один человек.

— Саня, ну ты как⁈ Мы думали тебе хана. Тебя вон выбросило метров на 30 из кабины.

Надо мной встал парень в чёрном зимнем шлемофоне с разбитым носом. Руки у него дрожат, хоть он ими и пытался меня осмотреть.

— Так понятно же. Взрыв какой был, — прокряхтел я, усаживаясь на землю. — А ты кто?

— Да не было взрыва и хорошо. Так хоть есть шанс нам отписаться. Бортовой говорит, что вертолёт восстановлению подлежит.

Отчего отписаться? Теперь ещё и обстрел нам в вину поставят⁈

— Ты кто, воин? — повторил я вопрос.

Начал себя ощупывать. Я тоже в лётном обмундировании старого образца. Шлемофона на голове нет, но на шее ларингофон закреплён. Что за «старая школа»?

А ещё шишка на голове такая, будто у меня мозг перестал помещаться. Как я вообще мог вылететь из кабины?

— Слушай, ну ты был придурок, но не думал, что из-за удара головой рассудок потеряешь, — покачал он головой.

— Кто придурок⁈ — возмутился я, вскочил на ноги и схватил за грудки парня.

— Совсем уже страх потерял⁈ На своего командира звена руку поднимаешь? — возмутился парень, крича на меня и не сдерживая свой поток слюней.