Книга Сирийский рубеж 2, страница 102 – Михаил Дорин

— Мы ведь только… закончили, — заулыбалась Тоня, когда я продолжал нежно целовать её.

— Повторный вылет, — произнёс я, поднимая халат Антонины.

В палату я пришёл только через полчаса.

С порога на меня сразу были обращены взгляды некоторых пациентов, среди которых был и Кеша. Он уже лежал на кровати и рассказывал о сегодняшних событиях.

Правда настолько рьяно он в них посвящал одного из наших соседей по палате, что даже не посмотрел в мою сторону.

— Зашли в ущелье. Вокруг одни скалы. А мы как давай работать! Ручка, шажочек, педалька. Ну всё как всегда, короче, — показывал Иннокентий руками и ногами подобие отклонений органов управления.

— Это вот твой командир? — указал на меня сосед Кеши по койке.

Тут Петров и повернулся ко мне.

— Так точно! Вот наш Сан Саныч! Орденоносец уже неоднократно. Мест нет для медалей.

— Иннокентий, хорош меня нахваливать. Я в экипаже не один летаю, так что награды дели на всех.

— А скоро будете один летать, — улыбнулся Кеша, намекая на Ка-50. — Кстати, а вы где так долго были?

Вот это заявочка от Петрова?! Интонация в голосе такая, будто воспитательница тебя отчитала.

— На перевязке был. Несколько осколков достали. И кстати, Кеша, старшим в жопу не заглядывают, согласен?

— Да-да. Слышал, — ответил Петров.

Расположившись, мы попытались с Кешей найти Виктора, чтобы узнать о его состоянии. Нашли мы бортового техника в другой палате. И то не сразу.

Витя спал после операции. Всё же ранение у него было посерьёзнее, чем у меня и Кеши. Доктор нам объяснил, что наш бортовой техник будет в порядке и даже ещё полетит.

— Сан Саныч, ну ты скажи, как у вас с Тосей? — спросил Кеша, когда мы вышли из палаты Виктора.

— С какой целью интересуешься?

— Ну… ты же не просто так долго перевязывался, — подмигнул Иннокентий.

— Конечно же нет. Но я думаю, тебе будет неинтересно, чем мы занимались, — ответил я.

— Очень интересно.

Вот же Кеша любопытный!

— Ну, слушай и записывай. Занимались мы с Тосей рассмотрением наших отношений с точки зрения «мирового духа», для которогобольше нет противоположности субъекта и объекта, «сознания» и «предмета», а есть абсолютное тождество мышления и бытия в полной гармонии с собой с целью обретения истинного «Я».

Кеша с минуту пытался сопоставить субъект и объект, но дальше открытого рта у него дело не пошло.

— То есть, вы не переспали? — напрямую спросил он.

— Петров, ты говоришь обидно. Как я, истинный коммунист, в условиях боевых действий могу думать о столь низком поступке?!

— И правда. Сейчас о другом надо думать, — покачал головой Кеша.

Я улыбнулся, похлопав товарища по здоровому плечу, и пошёл с ним в палату.

Три дня в госпитале пролетели как три часа. Конечно, приходилось «шифроваться» от всех во время «перевязок» с Тосей, но это всё издержки. Я уже начинаю понимать, что слишком долго мы с Антониной шли к этой близости. Всё чего-то «недоговаривали», «недопризнавались», «недоцеловались».

В эти три дня койки госпиталя начали заполняться. В основном пулевые ранения и осколочные. Привезли и двух солдат с Хмеймима с ранениями в ногу и руку.

С их слов, аэродром начали периодически обстреливать. Пока всё носило единичный характер, но тенденция не сильно хорошая.

На четвёртый день у нас были посетители — нас проведал Тобольский с экипажем.