Онлайн книга «Похитители рождества»
|
Верейкин протянул руку, начальник сыскной её пожал. – Я вижу, – Крутилин указал на сервированный стол, – вы обедать собрались. А я как раз очень проголодался… Прасковья наградила его гневным взглядом, Модест вымученно улыбнулся: – Прошу к столу. Все чувствовали себя неловко. Но если Прасковья Матвеевна помалкивала, то Модест Митрич, напротив, верещал без умолку. Ивану Дмитриевичу оставалось лишь направлять его в нужное русло, чтобы не про северо-американского президента рассуждал, а про себя самого и про икону. За кислыми с телятиной щами Верейкин повторил версию будущей супруги про семейное происхождение реликвии, а под баранью котлетку поведал о трагической судьбе родителей, сгоревших двадцать пять лет назад в избе вместе со всем имуществом. Сам он чудом спасся, заночевав в ту ночь у родни в соседней деревне. После этой трагедии помещик отдал его в сидельцы[14]купцу второй гильдии Цыкину. Став впоследствии старшим приказчиком в его лавке, Митрич женился на его дочке, однако та шесть лет назад умерла от холеры, а сам Цыкин, не выдержав горя, скончался вслед за ней. – Так и жил с тех пор бобылем. Но вот в сентябре Прасковья Матвеевна ко мне за отрезом зашла. Хотела бархат купить, а я ей присоветовал сей кашемир. Правда, ей идет? Потом в театр пригласил… Так и сладилось у нас. Вы ведь не против? От подобной глупости Прасковья Матвеевна хмыкнула, однако Иван Дмитриевич ответил серьезно: – Напротив, очень рад. Только попрошу, чтобы Никитушка вас больше «папенькой» не называл. – Иван Дмитриевич, я ведь не со зла, а от избытков чувств. Люблю Никитушку как сына. Своих – то Бог не дал… – Рад, что сына моего любите. Но это мой сын! Курите? – Я? – Верейкин почему-то смутился и посмотрел на Прасковью Матвеевну. – Уже нет, – ответила она за него. – И тебе, Иван в моей квартире дымить больше не позволю. – Повторяю для непонятливых: покамест я квартиру оплачиваю, делаю в ней, что хочу. Степанида, подай-ка кофий и коньяк в мой кабинет. Пойдемте, Модест Матвеевич, в честь праздника там покурим. В бывшем кабинете Ивана Дмитриевича уже ничего не напоминало о прежнем владельце, только два глубоких кожаных кресла по-прежнему стояли у изразцовой печи. Модест Митрич с удовольствием затянулся: – Привык, знаете ли. А она, – он кивнул на дверь в столовую, – запрещает. – А вы поменьше её слушайтесь. Иначе быстро превратитесь в коврик, об который при входе вытирают ноги. Впрочем, дело ваше. Я вот о чём хотел вас спросить. Икону-то вы у кого купили? Верейкин побледнел: – Я же сказал, семейная. – Ой, не стоит врать начальнику сыскной полиции, – погрозил ему пальцем Крутилин. – Сами же проговорились, что ваши родители сгорели со всем своим скарбом. – То не моих. Родителей покойной жены икона, – быстро нашелся с ответом Верейкин. – Не в Перинной ли линии ваш тесть лавку держал? – Да. На его месте теперь я торгую. – Так я его знал и знал преотлично. Из кантонистов[15], крещеный еврей. А жена его была лютеранкой. – Верно. – Ну и откуда в подобной семье могла взяться новгородская икона шестнадцатого века? Повторяю вопрос: у кого купили? – Неужто краденая? – Нет, ну что вы, – соврал Иван Дмитриевич. Если Верейкин соучастник, ниточка тотчас оборвется. Соврет, что на улице нашел, поди, докажи обратное. А бить и пытать его не позволит Прасковья – до царя дойдет с жалобой на бывшего мужа. Но если Верейкин добросовестный покупатель и был введен в заблуждение скупщиком краденого, знать правду ему пока рановато. |