Книга Дерзкие надежды Карабаса-Барабаса, страница 40 – Дарья Донцова

Стало тихо. Прошло пять секунд, десять, потом Извеков тихо спросил:

– Дальше что?

– Мне Шахов звонил, – прошептал Дмитрий.

– Невозможно, – возразил Никита, – он погиб.

– Значит, или он ожил, или вам показалось. Он один правду знал про руку. Я в коридоре стоял, Шахов из кабинета выбежал, схватил меня, кисть правой руки моей вывернул. Больно было так, что даже закричать не сумел, горло как ремнем перевязали. Игорь меня отпихнул и удрал. Я стою, еле дышу, потом на пол сел. Вы из кабинета вышли, удивились: «Дима, что произошло?» Я солгал: «Зацепился ногой за что-то, упал на руку». Помните?

– Смутно, – признался Извеков.

– Вы меня в медпункт отвели, там запястье перебинтовали, врач решил, просто ушиб. Потом, спустя два дня, когда адски заболело, отвезли на рентген, выяснили – перелом. Уже стало известно, что Игорь умер, но я все равно не рассказал, как он со мной поступил. Боялся, начнут вопросы задавать, правда вылезет, – объяснил бывший воспитанник лесной школы. – Что мне делать?

– Для начала успокоиться, – начал раздавать советы психолог, – потом отстраненно посмотреть сверху на ситуацию. Покойный неспособен восстать из гроба. Вас шантажирует тот, кому известна ваша тайна.

– Только трое владели информацией, – снова перешел на шепот посетитель. – Один умер. Я никому ничего не говорил, Зубова никогда рта не откроет. Это Шахов, он звонил, хочет отомстить.

– Успокойтесь, вас намеренно пугают. Считать, что тайна останется тайной, можно лишь в том случае, когда ею владеет всего одна личность, та, что совершила поступок, который хочет скрыть. Но даже тогда возможна протечка. «Хозяин» секретов выпьет и с нетрезвых глаз разболтает кому-то информацию. Шахов мертв. Вы сидите передо мной. Что с Зубовой, не знаю.

– Не видел Анжелику много лет, но она точно про ту историю никому никогда ничего не сообщит.

Извеков засмеялся.

– Не стоит доверять женщине тайну.

– Коробки-то она поменяла, – вдруг сообщил Дмитрий.

На этот раз пауза длилась двадцать секунд. Первым ее нарушил психолог:

– Уверены?

– Видел собственными глазами, – промямлил Дима. – Но молчал, потому что украл запеканку.

– Запеканку? – переспросил Извеков и перешел с посетителем на «ты»: – Рассказывай.

– Кормили в школе неплохо, но однообразно, все знали: в понедельник на завтрак творог, сметана, какао. А во вторник – геркулесовая каша, кусок сыра. Все заранее расписано, не меняется. Вот в субботу очень было интересно, что дадут, мы могли только гадать. На полдник всегда нечто особенно замечательное: булочки с корицей, яблоко в тесте, взбитые сливки, пирог с курагой… Повторялись вкусняшки раз в три-четыре месяца. Я обожал творожную запеканку. Ни до, ни после никогда такую не ел, лучше любого пирожного. Жаль, порции были маленькие. Мне всегда хотелось вторую, еще лучше третью, но добавки не давали. Супа хоть пять тарелок схомячь, на кухне только обрадуются. А творожника всем по одной штуке. Я дружил с поварихой, всегда вызывался дежурить в столовой, посуду расставлял, корзинки с хлебом. Меня за работу всегда вкусным угощали. Ватрушку давали, пирожок, но запеканки никогда не было среди наград!

Послышались бульканье, звяканье – Маслов, наверное, выпил воды. И потом продолжил:

– В очередную субботу накрываю полдник, куски творожника на тарелки разложены. Я их расставил, смотрю на вкусноту. Дети в столовую вот-вот зайдут. Тут меня словно черт в бок ткнул. Схватил порцию Шахова, в момент слопал, пустую тарелку на стол вернул. Потом за занавеской, которая кухню от зала отделяла, встал, решил подождать, пока все рассядутся, тогда выйти. Шахов всегда опаздывал, приходил, когда уже почти все поели, говорил: «Не хочу тупые рожи видеть!» Я подумал, сегодня он опять под занавес припрется. Первой сядет Анжелика – она раньше всех прибегала, – потом я выйду, Голубева и Воронов подтянутся. Если Игорь орать начнет, что его оставили без творожника, Анжелика скажет, что одна тарелка пустая стояла, когда она в столовку примчалась. И сначала пошло, как я рассчитывал. Зубова появилась, по сторонам оглянулась, убедилась, что никого нет. И вдруг! Она достала из кармана коробочку, высыпала из нее таблетки. Поменяла пеналы Илюхи и Ленки, добавила в них лекарства из упаковки, которую принесла, повернулась, посмотрела на драпировку, подошла к ней и говорит: «Маслов! Если решил спрятаться, всегда проверяй, не торчат ли из-под занавески твои ботинки». Я удивился, вышел, спросил: «Как ты поняла, что обувь моя?» – «Неважно. Знаю, кто порцию Игоря сожрал. Крошки на бороде». Я подбородок ладонью вытер, она засмеялась: «Испугался? Не было следов творога. Ты себя сейчас выдал, когда начал лицо тереть. Что случится, когда расскажу Шахову, что его вкуснотень ты схрячил? Вы в одной комнате живете, он тебя ночью придушит». Я струхнул, попросил: «Пожалуйста, не выдавай меня, скажи, что, когда пришла, тарелка уже пустая была». – «Легко, – смеялась Зубова. – Даже не совру. На самом деле так и есть». Вот уж я обрадовался! А она продолжила: «Я твою тайну сохраню, а ты мою. Запомни: коробки переставил Шахов. Если вдруг нас спрашивать начнут, ты выступи и так скажи. А сейчас давай убежим, пока никого нет, вернемся, когда в столовой уже народ будет». И мы вылезли в окно!