Книга Отец парня. Ты моя страсть, страница 92 – Елена Смелина

В горле становится сухо.

– Имя, – говорю. – Какое?

Секунда тянется, как резина.

– Роман… Олегович, – медленно выговаривает он. – Савин.

Мир не переворачивается.
Просто сдвигается ось.

Я встаю.

– Адрес. Название больницы. Фамилия врача, с которым говорили, – проговариваю спокойно. – И свой счёт. Вознаграждение получите в любом случае. Но если вы мне сейчас соврали – оно вам не пригодится.

Самолёты, пересадки, запах дешёвого кофе и тухлого кондиционера – всё это идёт фоном.
Я не помню ни регистрации, ни взлёта. Автопилот.

В голове только два кадра: искореженный металл внизу ущелья и белый потолок реанимации, куда тогда увозили «чьи-то останки».

И ещё Сергей, стоящий у края обрыва.
Сжатые кулаки.
Фраза: «Береги её».

Я прикрываю глаза.
Если тот мужик по телефону ошибся…
Если это не Рома…

Не знаю, что хуже.

Маленький аэропорт встречает сухим воздухом и облупленными стенами. Я выхожу, сажусь в старое такси, называю название районного центра.

Дорога пустая.
Асфальт, разбитые обочины, чахлая трава, горы вдали. Всё как тогда. Только я один.

– В командировку? – водитель пытается завести разговор.

– В больницу, – отвечаю коротко.

Он больше не спрашивает.

Районная больница выглядит так, как и должна: серое здание, облупившаяся краска, запах хлорки и старых одеял на входе.

Я показываюудостоверение, хотя оно тут никому ничего не говорит, и бумагу с печатью – запрос «от знакомых». Срабатывает лучше.

Главврач – сухой мужчина с усталыми глазами – листает историю болезни.

– Его привезли из аула, – рассказывает. – Нашли недалеко от дороги. Говорят, машину видели взорванную, но туда не полезли – побоялись. Его… видимо, выбросило раньше. Поломало всё, что можно. Ожоги. Особо тяжелые – лицо, грудь. Документов не было. Имя… долго не мог вспомнить. Мы его как «неизвестного» вели.

– А сейчас? – спрашиваю. Голос чуть хрипит, я кашляю в сторону.

– Сейчас лучше. Сознание чистое, но провалы есть. И… – он поднимает на меня глаза, – он человек сложный. Такие редко смиряются с тем, что видят в зеркале.

Я понимаю, о чём он.

– Он знает, что вы связались со мной? – уточняю.

– Сказал, что если есть кто-то… – врач пожимает плечами, – возможно приедут.

По сути, он сработал честно.
Я киваю.

– В какую палату?

Коридор пахнет лекарствами и чем-то кислым. Пол скользкий. Шум телевизора из сестринской, чьи-то шаги вдали.

Я иду медленно.
Не потому что боюсь, а потому что не знаю, кем буду через пять минут.

Помощником мертвого человека.
Или помощником живого – который, возможно, лучше бы оставался «мертвым» для всех.

Палата в конце коридора. Обычная дверь, табличка с номером. Я останавливаюсь, кладу руку на ручку.

Вдох.
Выдох.

Открываю.

Внутри полутьма. Окно занавешено наполовину. Одна койка пустая, на второй – он.

Худой. Слишком.
Костлявые плечи под больничной рубашкой.
Правая половина лица под бинтами. Левая… кожа неровная, натянутая, как после сильного ожога. Волос меньше.

Но мне достаточно глаз.

Серых.
Тяжелых.
Тех самых.

Он смотрит прямо на меня.
Спокойно.
Слишком спокойно.

– Здравствуй, Ржавый, – говорит хрипло.

Меня накрывает одновременно жаром и холодом.
Вот оно. Голос. Интонация.

Жив.

Я подхожу ближе, ставлю стул, сажусь. Не знаю, с чего начать.

«Ты охренел?»
«Ты живой».
«Из-за тебя пол-Москвы пришлось на ноги поставить».

Вместо этого выходит: