Книга Редкий цветок для Дикого, страница 31 – Лина Мак

Дикоев прижимает меня к себе аккуратно, что совершенно не вяжется с его грохочущим сердцем в груди. Или это моё? Поглаживает руками лицо, шею, тело. Трогает так, что я начинаю дрожать. Только совершенно не понимаю, от чего.

— Не надо, — шепчу, отворачивая голову в сторону, чувствуя, как его губы проходятся по шее.

— Поздно, Цветочек. Слишком поздно, — его голос низкий, совсем не похож на его обычный. А ещё Дикоев нюхает меня после каждого поцелуя.

— Уходи, — прошу его.

— Только с вами, — звучит в ответ. — На коленях буду вымаливать прощение, только не гони.

В его голосе столько боли. И мне бы чувствовать себя удовлетворённой, но что-то не получается.

Герман поднимает голову и смотрит мне в глаза, удерживая так, чтобы я не могла отвернуться. И только он открывает рот, чтобы что-то сказать, как из комнаты раздаётся плач.

Отталкиваю его и бегу к дочери. Саша сидит на кровати и плачет. Поднимаю её, начиная целовать и успокаивать. Дочь льнёт ко мне так, будто чего-то испугалась, но вдруг резко дёргается и с радостью в голосе издаёт своё коронное:

— Дя!

Разворачиваюсь и вижу Дикоева, стоящего на пороге комнаты. На губах улыбка, а в глазах огонь горит.

— Привет, принцесса, — говорит он, но голос его дрожит.

Саша же, не обращая уже внимания на меня, пытается сползти с моих рук, лишь бы добраться до него.

— Я думаю, тебе пора уходить, — стараюсь говорить спокойно, и самое удивительное, что у меня это получается.

— А я думаю, что нам нужно поговорить, — в тон мне отвечает Герман, покачивая на руках засыпающую Сашу.

Полчаса назад Димка ушёл прогуляться, как он сказал, а я осталась одна с Дикоевым и Сашенькой.

Герман уже несколько дней постоянно появляется на пороге моей квартиры, как будто так и нужно. Обедает или ужинает с нами, играет с Сашей и уезжает. После того как он принёс мне готовый ДНК-тест, я не знаю, как себя вести с ним. Одно радует: он больше не трогает меня, не допытывается, не пытается выяснить отношения.

Что происходит — я не понимаю, но чувствую, что его может накрыть в любой момент. Стараюсь занять руки, чтобы не так заметна была дрожь. А ещё я постоянно вспоминаю его губы, их вкус, и ловлю себя на мысли, что не было противно, когда он меня целовал.

— Герман, мне кажется, ты перегибаешь, — останавливаюсь посреди гостиной.

— Ошибаешься, цветик мой. Я только начинаю навёрстывать, — вижу, как дёргаются его скулы при разговоре со мной.

Вся его расслабленность полностью напускная. Он напряжён, но держит себя в руках, и это радует. Рядом моя малышка. Я не хочу, чтобы она видела всё то, на что может быть способен Герман.

— Гер, — срывается с губ, и я замираю. Я ведь даже в мыслях не называла его так.

— Продолжай, — говорит он, и я слышу, как его голос садится.

— Тебе пора уходить, — отвечаю и ухожу в нашу с Сашей комнату, чтобы поправить её кроватку.

Я не хочу его разговоров. Не хочу объяснений. Хочу, чтобы всё осталось как раньше. Я его боюсь и ненавижу. Он — только прошлое, которое несёт в себе самое светлое и самое ужасное воспоминание.

— Отойди, пожалуйста, я уложу принцессу, — раздаётся сзади тихое, а мне кажется, что он крикнул.

Как я не закричала, не представляю, но, пытаясь унять бешено грохочущее сердце, выхожу из спальни.

Самое удивительное, что я совершенно не боюсь его оставлять с Сашенькой. Я боялась братьям оставить дочь на полчаса, а чужому мне человеку не боюсь.