Книга Не отдавай меня ему, страница 7 – Лия Султан

Я опускаю глаза.

— Аллах послал его мне в самый трудный час, — тихо говорю. — И тебя тоже.

Аиша обнимает меня.

— Отдыхай и ни о чём не думай. Всё будет хорошо, я обещаю, — с детской верой во всё хорошее говорит она.

Когда Аиша уходит, я долго стою у двери. Потом иду в ванную.

Горячая вода стекает по коже, унося пыль, усталость, боль и тяжёлые воспоминания. Стою под струями, не двигаясь. В голове всё смешалось: прошлое, сегодняшний вечер, глаза Джафара.

Моя жизнь изменилась. Но что будет дальше?

Родные не поддержат — это точно. Но пойдут ли они против уважаемого Джафара Умарова?

Одно знаю точно: я уже не та, что была ещё вчера.

Выйдя из душевой, вытираюсь, надеваю сорочку — мягкую, чуть прохладную. Волосы распускаю, расчесываю гребнем, который оставила Аиша. Они у меня длинные, иссиня-чёрные и густые. Обычно я заплетала их в толстую косу, но сейчас под рукой ничего нет.

Иду к двери, обхватываю пальцами ручку и нажимаю на неё. Переступив порог спальни, замираю — у кровати стоит хозяин дома, с шёлковым халатом в руке.

Он поднимает взгляд, и я чувствую, как кровь приливает к щекам.

— Простите, — вырывается у меня. Быстро прикрываю грудь и плечи руками.

На голове нет косынки, волосы свободно спадают на плечи. Это нарушение правил: мужчина не должен видеть чужую женщину такой… открытой.

— Я… не знала, что вы…

Он не уходит. Только стоит и смотрит.

Не грубо, не с любопытством — иначе. Так, будто видит меня впервые.

Джафар

Пожелав дочери спокойной ночи и закрыв дверь её спальни, спускаюсь вниз и сворачиваю в тусклый коридор. Не могу уснуть. Мысли не отпускают. Сцена в саду врезалась в память: Латифа, лежащая на траве, кровь на губах, глаза, полные боли.

Внутри всё ещё сжимается от ярости. На Заура, на маму, на самого себя, что не заметил и вообще допустил такое поведение младшего брата.

Прохожу мимо гостевой комнаты и останавливаюсь. Не знаю, зачем. Наверное, хочу убедиться, что с ней всё в порядке. Что не плачет, не боится.

Стучу тихо, дважды.

Тишина.

Жду немного. Снова стучу.

Может, уснула. А может, плохо себя чувствует на фоне стресса.

Дёргаю ручку — не заперто, и решаю войти.

В комнате горит свет, из приоткрытого окна дует ночной прохладный ветер. На полу, у кровати, лежит халат. Он принадлежал Дунье, понимаю сразу. Это ведь я попросил дочь подобрать Латифе что-нибудь из её вещей на ночь. А дочка дала ей одежду своей мамы. Наклоняюсь, поднимаю. Шёлк мягкий, приятный, скользкий. Сжимаю в ладони, подношу к лицу, но больше не слышу запаха Дуньи. Он испарился, хотя после её гибели мне казалось, я слышу его повсюду.

И в этот момент из ванной выходит она и останавливается на пороге, замерев. В её глазах плещется ужас. В моих — удивление.

Латифа стоит в длинной светлой сорочке моей погибшей жены, с распущенными волосами, которые блестят при свете лампы. Обычно замужние женщины покрывают их платком или косынкой, но сейчас они густые, тяжёлые и рассыпались по плечам. Лицо её чистое, без макияжа, глаза тёмные, блестящие.

Я вижу, как она прижимает руки к груди, укрываясь от моего взора.

— Простите… — тихо, почти шёпотом. — Я не знала, что вы…

Я заставляю себя отвести взгляд.

Внутри какое-то необъяснимое смятение. Не из-за того, что она без платка. А из-за того, что впервые вижу её по-настоящему. Не как жену брата. Не как женщину, которую нужно пожалеть. А как живое, тонкое существо, которое внезапно стало опасно красивым в своей хрупкости и естественности.