Книга Буря, страница 66 – Зина Кузнецова

Ребята стали отвечать, а Света прошептала мне на ухо:

– Мне кажется, если я еще раз услышу этот вопрос, я взорвусь.

Я с удивлением на нее посмотрела: вот кто казался воплощением гармонии и спокойствия. На Светином лице никогда не отражалось никаких чувств, даже смеялась она сдержанно.

– А ты еще не решила? – спросила я тоже шепотом.

– Решила.

– И что?

– Тут останусь.

Я хотела уговорить ее не гробить своюжизнь и не идти на поводу у страха, а потом решила не лезть к Свете с советами, которые меня саму раздражали, и спросила:

– Почему ты так решила?

– А я никогда в Москву не хотела. Мне хорошо тут, спокойно. Тихонечко выучусь, буду работать.

– А родители что?

– Бесят. Настаивают, что надо к большему стремиться. А мне тут хорошо, Вер! Я же знаю себя, ну куда мне Москва. Зачем она вообще нужна? Почему счастье не считается успехом?

Я кивнула с тоской: «Как Света не побоялась взять на себя ответственность за решение остаться? Это же так важно, это же определяет жизнь…»

Мне было страшно спрашивать себя, чего хочу я, потому что в семье никогда не ставилось под сомнение мое большое, успешное будущее, а я никогда не спрашивала себя, нужно ли оно мне. И боялась, что если спрошу сейчас, то посыплется все, что хотя бы немного помогает держаться на ногах.

– А вы замечали, – сказала я задумчиво, когда ребята замолчали, – что, когда пытаешься объяснить родителям или другим взрослым, какую жизнь хочешь, они все улыбаются снисходительно и говорят что-то в стиле: «Тебе же семнадцать». Как будто мой возраст уничтожает весь смысл моих слов. А я вот думаю. Может, в семнадцать мы самые правильные вещи говорим и хотим? Не вообще и не всегда, но о будущем, об идеалах? И я не понимаю, почему от меня отмахиваются, как от мухи, когда я говорю о честности, порядочности, человечности? Будто это что-то несовместимое с жизнью. Знаете, как в детстве, когда после какого-то возраста перестаешь верить в волшебство. Как будто для взрослых важно, чтобы ты перестал верить в свои идеалы, и тогда ты будешь достоин того, чтобы к тебе прислушались. Но то, как я размышляю сейчас… Я не знаю, хватит ли у меня смелости и веры, чтобы не забыть об этом в сорок. Мне кажется, наш возраст самый честный. Нет никого смелее и одновременно уязвимее, чем семнадцатилетние.

Мне никто не ответил, как и всегда бывает после таких монологов. Марк стоял задумчивый и будто оглушенный. Я сбила всем веселье и совсем не попала в настроение. Кто-то пошутил о том, что «накипело», все подхватили, а мне стало невыносимо сидеть. Хотелось что-то делать, как-то строить жизнь, но я не знала, что делать и куда бежать. Мысли кружились в голове, и казалось, что голова накалилась.

Я встала со скамейки.

– Петь, я пойду, – сказала я.

– Погоди,я провожу, – отозвался он.

До моего дома мы дошли быстро и в молчании. По тяжелому Петиному дыханию я поняла, что он злится.

– Что? – устало сказала я, повернувшись к нему уже у самого подъезда.

– К чему была эта речь? Мы же нормально сидели, болтали. Зачем эти вечные самокопания?

– Потому что мне захотелось поделиться. Потому что я много думала о том, что сказала. Потому что это важно для меня. А почему ты постоянно хочешь выключить меня?

– Выключить?! Да я, Вер, только и делаю, что пытаюсь понять тебя! Но ты же вся такая уникальная, куда мне с моим рациональным мышлением?