Книга Фривольное лето. Ярко горят!, страница 105 – Дмитрий Арканов

Я обхватил Мику за талию, она закинула руку мне на плечи, и мы поковыляли. Однако, поняв, что дело это не быстрое и даже такой способ передвижения доставляет пострадавшей довольно неприятные ощущения, я остановился и предложил:

— Может, лучше я тебя понесу на руках? Такбудет быстрее и тебе совсем не больно!

— Нет, ты что⁈ Я очень тяжёлая! Давай лучше не на руках. На спине! У нас на родине так принято переносить людей. Ты присядь, а я на тебя… напрыгну сзади, — Мику запнулась. — Ну то есть не напрыгну, конечно, а… в общем, я сзади тебя буду… обнимать, а ты меня держать вот тут, только выше не надо, а то я буду смущаться.

— Хорошо, я понял, — кивнул я, засмущавшись уже только от инструкций.

«Неужели мне наяву удастся поучаствовать в такой переноске? Надо же, столько раз видел этот способ в аниме-сериалах, а теперь и сам смогу попробовать… и всё прочувствовать.»

Я присел на корточки, стараясь не смотреть на Мику.

«Интересно, как это будет?»

Почувствовал, как она неуверенно обнимает меня за шею, словно боясь причинить неудобство. Затем она аккуратно прижалась ко мне телом, распределяя вес по спине, её колени коснулись моих боков. Я осторожно стал вставать и, стараясь не коснуться ничего лишнего, обхватил её ноги примерно у середины бедра, как она и показывала.

— Оказывается, ты очень лёгкая, я думал, будет гораздо тяжелее! — сказал я, выпрямляясь. — Так что ты зря на себя наговаривала, когда говорила, что очень тяжёлая!

— Хорошо, если так, — обрадовалась Мику, и её дыхание защекотало мне шею, отчего по спине побежали мурашки, а сердце забилось чаще.

Я подозревал, что буду ощущать ни с чем не сравнимое сочетание мягкости и упругости её холмиков, скрывающихся под рубашкой. Но то ли моя спина была недостаточно чувствительной для подобного, то ли бюст Мику не был достаточно крупным, чтобы дарить такие ощущения. В любом случае, я по большей части ощущал только тёплую, приятную тяжесть её тела. А наиболее приятные ощущения передавались мне через ладони, касающиеся безупречно гладкой кожи бёдер.

— Знаешь… ты пахнешь рекой и летом, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

— А ты… как свежий хлеб, — ответила она, и её голос дрогнул от смущения. — Только не смейся, пожалуйста.

— Я не смеюсь, — поспешил заверить я, хотя уголки губ предательски дёрнулись вверх. — Это… приятно.

Каждый шаг становился испытанием — не из-за её веса, а из-за того, что я слишком остро осознавал её близость. Каждое её движение, каждый вздох отзывались во мне волнами чего-то нового и непривычного.

Когда мы ввалилисьв медпункт, медсестра, Виолетта, удивленно вскинула брови:

— О! Что это тут у нас? Моя самая любимая пациентка? Как же можно ее не любить, если видишь по нескольку раз в день? Ну-с, что на этот раз? — она окинула нас взглядом с ног до головы. — А! Я поняла! Битый небитого везет?

Она улыбнулась, но улыбка получилась немного натянутой.

«Нет, надо же, полный лагерь юмористов. У них при наборе персонала „странное чувство юмора“ было одним из обязательных требований к претендентам?» — подумал я, стараясь не выдать своего раздражения.

Я присел, и Мику, разжав руки, осторожно встала на пол.

— К сожалению, у нас совсем другая сказка. Вы не могли бы посмотреть, боюсь, на этот раз случай серьезный. И зализыванием, как вы предлагали Мику ранее, уже не обойтись, — сказал я, стараясь говорить как можно более вежливо, но твердо.