Книга Однажды приключилось, страница 26 – Ирина Трушина, Ольга Гузова, Алеся Турбан, и др.

– Юхта, не надо, – из толпы к нему подошёл отец. – Покажи шрам, который тебе оставил дикий пёс, пробравшийся в наш дом.

Шаман задрал рукав и с гордостью предъявил его людям.

– Это не дикий пёс. У тебя было родимое пятно, Миль его вывела, но на его месте остался шрам.

Гул стал угрожающим. Юхта побледнел и спрятал уродливую подпалину.

Миль поставила кузовок с детьми на землю и выдохнула:

– Как же твоя мать плакала, когда я тебе больно делала… но, иначе играли бы твоими костями шакалы на горе Предков. А теперь смотри какой хороший парень вырос… Да приведите ж кузнеца в чувства! Детей накормить надо, у его жены молоко ещё даже не пришло…

Озираясь на шамана и воинов, в любую минуту ожидая удара, здоровенный мужик согнулся в три погибели, схватил синюю корзину и, вытирая слёзы, понёс домой.

– Передам Отцам, что вы приняли их жертву. Живите теперь с этим. А меня ещё ждут в землях Мёртвых.

Миль вытащила бутыль из котомки и положила на землю свои инструменты.

В деревенском колодце она набрала воды и направилась в сторону горы. Всё-таки вспомнила, на её веку синяя лоза цвела уже пятый раз.

Татьяна Нырко @nyrkot

«Сегодня Феликса возили к доктору. Утром забрали, а вечером вернули.

Мама объяснила, что домашним котам подрезают краники, чтобы они не писали, где попало.

Я долго рассматривал Феликса, но так и не увидел никаких изменений. Может, меня тоже надо отвезти к врачу, чтобы я перестал писаться?

Ради мамы я готов на всё, лишь бы она снова любила меня».

С нетерпением слушаю запись на чужом телефоне. Мне нужна хоть какая-то информация об этом мальчике. Пока я знаю, что ему примерно пять-шесть и у него есть кот. Но этого слишком мало, чтобы делать выводы.

Надеюсь, следующие записи будут более информативными. Снова нажимаю на плей и получаю новый поток детских откровений.

«Феликсу плохо. Он не бегает, не ходит, просто лежит.

На моих руках почти зажили царапины от его острых когтей, а новых нет. Даже кот больше не играет со мной.

У мамы своя жизнь, свои игры. Я до них не дорос.

Каждый вечер к нам приходят гости. Чаще всего мужчины.

Раньше они приносили цветы и торты, а сейчас только бутылки. Сначала я радовался за маму, что ей весело, а теперь не радуюсь. Ей грустно. Она смеётся только по ночам за закрытой дверью, а по утрам ругается и плачет. Наверно, я во всём виноват. С гостями смешно, а со мной много проблем. Ещё и мокрые простыни по утрам прибавились. Мама говорит, что я – плохой мальчик. Я знаю это, но ничего не могу с собой сделать».

Я больше не могу слушать: внутри всё сжимается и переворачивается от боли и обиды за незнакомого ребёнка. Его тихий спокойный голос врезается в сердце сильнее громкого крика и слёз.

Дежурство выдалось тяжёлым, я буквально валюсь с ног. Уютная раскладушка так и манит прилечь, но нельзя: нужно слушать дальше. А вдруг я смогу чем-то помочь?

Присаживаюсь на старый деревянный стул и включаю очередную запись.

«Теперь я знаю, как больно шлёпают мокрые трусы. По попе звонко и щиплет долго, а по голове глухо и обидно. Мама впервые ударила меня. Наверно, берёт пример с гостей. Они бьют её, а она учится давать сдачу на мне. Или просто не надо писать в кровать?

Феликс уже ходит, как обычно. Наверно, краник зажил. Только со мной кот больше не играет. Ест и спит. Мама не ругает его: не за что. А я теперь писаюсь за двоих. Уже и днём. Когда обе пары шорт мокрые, я переодеваюсь в осенние штаны. В них жарко, но другой одеждынет. Шорты сохнут долго».