Книга Сокровище, страница 280 – Трейси Вульф

Я тянусь к нему вновь, решив наплевать на складки, но тут он достает из-за спины огромный букет цветов, отлично гармонирующих с цветом моего платья.

Увидев их, я ахаю, затем тяну жадные руки к букету – и к нему.

– Я думал, что тебе было приказано не мять свое платье, – дразнит меня он, когда я прижимаюсь к нему – и одновременно утыкаюсь в цветы лицом.

– Выкуси, – ворчу я.

– Я бы так и сделал, но я уверен, что тогда мы бы оба здорово измяли наши наряды, – отвечает он с самым невинным выражением на лице. – А насколько я знаю, нам не следует этого делать.

Я закатываю глаза.

– Ты опять за свое, да?

– Я просто никогда никуда тебя не отпущу. Разве это не в счет?

– Пожалуй, это самая слащавая вещь, которую ты когда-либо мне говорил.

А то, что он по-прежнему ухитряется заставлять мое сердце трепетать, я, пожалуй, не стану ему сообщать.

– А как насчет вот этого? – говорит он, положив цветы на туалетный столик и взяв меня за руки. – Я мечтал о тебе.

– О, Хадсон…

– Дай мне закончить. – В его голосе звучит такое волнение, что я едва его узнаю. – Когда я был заточен в этой чертовой гробнице, я за долгие месяцы и годы придумал тебя. Женщину настолько могущественную, сильную и добрую, что она сможет спасти мир, потому что если она сумеет сделать это, то, возможно, она сможет спасти и меня.

Его голос срывается, и я тянусь к нему, испытывая настоятельную необходимость ощутить, как бьется его сердце.

Но он останавливает меня взглядом и качает головой.

– Ты спасала меня, Грейс Фостер, спасала тысячу разтысячью разных способов. Ты спасла меня даже от меня самого.

– Ты тоже спас меня, – шепчу я и забываю о том, что мне нельзя мять свое платье. Еще секунда – и я зарыдаю, а накладные ресницы не созданы для слез.

Видимо, Хадсон понимает, что я вот-вот заплачу, потому что вместо того, чтобы сказать что-нибудь такое, что наверняка заставило бы меня разреветься, он просто поднимает бровь и говорит:

– Да, черт возьми, именно это я и сделал. И ты об этом не забывай.

И вместо того чтобы плакать, мы смеемся. Этого следовало ожидать.

– Эге, а где твоя корона? – восклицаю я через несколько минут после того, как мы сделали все, чтобы измять наши наряды.

– В моей комнате на туалетном столике, где же еще? – отвечает он. – Среди нас есть и те, кто не считает нужным ежеминутно афишировать свое положение.

– Да ладно! Это Эсперанца надела на меня мою корону, а не я сама. Она сказала, что это необходимо из-за моих дурацких кудряшек.

– Не ругай свои кудряшки. Ведь это одна из тех вещей, которые я люблю в тебе больше всего.

– Я думала, больше всего во мне ты любишь мои мозги.

Он ухмыляется.

– В тебе есть много вещей, которые я люблю больше всего.

– Я могу сказать то же самое о тебе.

– Но мне надо с тобой поговорить, – говорит он, и его лицо становится серьезным.

Я напрягаюсь и сажусь, тоже став серьезной. Он что, наконец-то готов сообщить мне тот секрет, который хранил все это время?

– Я думал о Круге.

– О Круге? – Я стараюсь не обращать внимания на охватившее меня разочарование. – А при чем тут Круг?

Он смотрит на свои часы.

– Если все пойдет по плану, примерно через два часа мы с тобой станем его главами.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять, к чему он клонит. Ведь то, что он сказал, совсем не новость. Если только он не пытается сообщить мне нечто такое, чего я еще не знаю.