Книга Йага. Колдовская невеста, страница 66 – Даха Тараторина

– Что, думаешь, батька тебя защитит? Да он к первой же доярке от тебя сбежал! – издевался усатый. – И мамка за тебя не вступится!

– Не вступится! – подпевал курносый.

И не забывали сыпать ударами.

– Заткнись! Да я и без батьки вас… Заткнитесь!

Иванька проигрывал этот бой. С достоинством, стоически. Но все же проигрывал. Под глазом наливался свежий синяк, из носа текла кровь. А мальчишки и думать не думали прекращать. Когда Иванька упал рядом с недвижимым от ужаса жабенком, старший примерился садануть в живот. И тогда-то сила, текущая по жилам лесовки, выплеснулась наружу.

Она не успела нашептать сглаз, не обрамила колдовство словами. Просто выпростала вперед руку, как бы пытаясь остановить удар. Сверкнули желтые звериные глаза, сузились до тоненьких щелочек зрачки. Пальцы словно бы покрылись черными перьями, скрючились, как когти, а из-под ногтей заструился дым.

Курносый заметил произошедшее первым и завизжал. Но дым криком не остановишь. Он петлей захлестнул старшему шею, походя тронул курносого. Веснушчатый, лежавший подле ведьмы на траве, и вовсе захлебнулся колдовством. Мальчишки закашлялись, пытаясь отмахнуться от ворожбы, но та липла к ним вязкой осенней грязью.

У старшего сразу вылезли чирья по всей самодовольной роже. Здоровенные и воспаленные, они покрыли щеки сплошной коркой так, что родная мать не узнает. Младшего проклятье одарило ячменем на обоих глазах. Веснушчатый же, едва не убивший жабенка, зарос густыми волосами, на зависть любой девке. Вот только зарос целиком, вместе с руками, шеей и лицом.

– Ведьма! Ведьма!

Троица бросилась бежать. Благо хоть своих не бросали: когда младший, почти ничего не видевший через заплывшие щелочки глаз, падал, ему помогали подняться.Иванька вытер рукавом кровь из носа, посадив пятно на рубашку, и плюнул им вослед.

– Так-то! – буркнул он, стараясь не смотреть на дочь леса: все-таки сам тоже знатно испугался.

– Так, – согласилась Йага.

Она собой была недовольна. Не сумела мирно договориться, призвала ворожбу ради неправого дела. Кого прокляла, главное? Детей несмышленых… Эх! Однако жабенок уцелел. Ведьма бережно взяла его в чашечку ладоней, поцеловала и выпустила в воду. Дело она, конечно, сотворила неправое, но что, если иной раз только так и можно воззвать к чужой человечности? Пусть уж лучше ее злой ведьмой считают, раз так.

– Дай суму.

Иванька сцепил зубы и послушался. Его тоже подмывало припустить в Чернобор, но коли уж кого-то полюбил, так люби со всеми недостатками. Вместе с черным колдовством и страшными птичьими пальцами. Он подал вещи и сел рядом: будь что будет.

Девки в Черноборе, как и во многих других селах, обыкновенно гадали на зеркалах. Ставили свечу, шептали запретные слова и ждали, кто мелькнет в таинственной темноте. Мало кто из них знал, что прежде, когда зеркал знать не знали, гляделись в воду. Гладкая поверхность открывала тайны ничуть не хуже, однако и утаскивали любопытных несмышлех в Безлюдье тоже куда чаще. Йага Безлюдья не боялась, как и темноту. А гадать умела получше многих. Не было у нее только верных подруг, что сидели бы рядышком, затаив дыхание. Впрочем, одна подруга у лесовки имелась. И не белка или трясинница, а почти что самая настоящая девка. Уж она поможет. Кто, если не она?

Лесовка достала из сумы два огарка свечи и осторожно затеплила фитили. Ветра под холмом не было, и пламя держалось гордо и спокойно. Добро́. Присев на колени у воды, поставила свечи справа и слева. Склонилась к заводи и провела по поверхности ладонью, словно блюдце протирая. И – вот диво! – рябь унялась, хоть мелкий противный дождик никуда не делся. Следом из сумы вытащила наливное яблочко. Иванька вопросы задавать опасался, только глядел круглыми от восторга и страха глазами, да все ближе сам клонился к ручью.