Книга Аир. Хозяин болота, страница 70 – Даха Тараторина

Едва девушка приоткрыла дверь, как они неуклюже притворились, будто не ее ждут, а просто припозднились. Лелея подхватила вышивание, забыв про иголку, а Креп принялся править щербинки на ложке. Почему-то ногтем.

– Повеселилась ли, серденько? – заквохтала мать.

Креп тоже глянул исподлобья, пряча беспокойство за насупленными бровями:

– Не навредил никто?

– Никто, – улыбнулась Ива. Хотела уж притворить дверь, как вдруг в малиновых кустах что-то зашебуршало. Домовик? Секретом поделиться хочет? – Я маленько на крылечке посижу, и спать, – пообещала она и вышла во двор.

Месяц зевал в небе, натягивая по самые уши облачное одеяло. Света он давал ровно столько, чтобы почти не видать было звезд, оттого в огороде стояла кромешная темень. Ива привычно перепрыгнула грядки, чтобы не потоптать, юркнула мимо озаренного окошком квадрата и тоже нырнула в малину.

– Кто тут?

И едва не заорала! Потому что стерег ее вовсе не домовик или какой еще дворовой нечистик. Там, умостившись на плотно набитой торбе, сидел Бран.

– Я не трону… – хмуро пробормотал он в сторону. – Дозволишь слово молвить?

Ива попятилась, оглянулась на оконце, в котором виднелись силуэты родителей. Даже если захочет, не тронет. Позвать родных на помощь она всякоуспеет. Но и подходить ближе Ива не стала.

– Ну, молви…

Куда только делись спесь и молодецкая удаль кузнеца? В кустах прятался, словно ощипанный петушок. Он низко клонил голову и сутулился, чтобы его огромную фигуру никто не опознал.

– Я… это… – И замолчал, как воды в рот набравши.

Ива помогла разговору:

– Ты разве не ушел из Клюквинок? Мать рыдала, до самой околицы провожая.

– Ушел… Да вернулся с полпути. Не боись, не задержусь тут. Просто… – Кузнец вздохнул и встал во весь рост. Нет, все такой же сильный и страшный. Схватит – опомниться не успеешь! Но весь вид его говорил, что кузнец явился не для того. – Не мог я уйти, с тобой словом не перемолвившись.

Неужто станет прощения просить? А и есть за что, если по правде! За такое, честно сказать, кровью платят, а не красивыми речами. Вот только Еня рядом не стояла, а ведь именно перед нею кузнецу следовало бы гнуть спину… Может, раньше успел?

Бран проговорил единым духом:

– Я на тебя зла не держу. Ты, конечно, девка дура. И вообще, за косы бы тебя да на лавку животом… – Но опомнился и закончил так, как и готовился все то время, пока дожидался Иву: – Но я тебя прощаю. Мне и верно в Клюквинках не жизнь, а тоска одна. Уйти к лучшему.

Ива аж задохнулась. Онпрощает?! Неужто не помнит ее слов, мольбы не помнит? А и понимал ли с самого начала, что сотворил? А Еня? Она небось тоже умоляла не трогать! И ведь нескладеху опозорили не в урожайную ночь, ее Бран попортил так, что теперь не отмоешься!

Будь Ива полным силы мужем, дала бы в морду – и дело с концом. Еще, пожалуй, стоило кликнуть соседей. После случившегося кузнеца уже не провожали бы, а на вилы подняли: и людей ведь ослушался, и богов! Но тогда снова явился бы староста, подняла бы крик Прина. И Ене еще раз пришлось бы подтвердить преступление, снова пережить то, от чего Ива сама до сих пор ночами просыпается в поту.

Поэтому она сделала иное. Стиснула зубы, изгоняя страх, подняла голову и подошла к кузнецу. Он едва не попятился: неужто девкины глаза сияют тем же зеленым пламенем, который выжигал его изнутри во время хворобы? Нет, померещилось!