Книга Униженная жена генерала дракона, страница 45 – Кристина Юраш

Король закончил свою речь, едва ли не посвятив мне памятник и название улицы. И скорбь его казалась такой глубокой, словно он ни о чем другом не мог думать.

Хотя, кто его знает. Он мечтал о законном наследнике, внуке. И сейчас вся эта речь была посвящена не принцессе, а тому, кого она могла родить.

Потом на балкон вышел он.

Мой муж.

Вальсар.

Он стоял, опустив глаза. Плечи ссутулены. Лицо — как выцветший портрет. Ни короны. Ни мантии. Только простая черная одежда. Черный бархат оттенял бледность лица.

А сам принц выглядел… сломленным.

Народ замер. Я затаила дыхание.

«Ну что, Вальсар? Теперь твоя очередь скорбеть обо мне!»

Он поднял голову. Посмотрел в толпу. В его глазах — боль. Паника.

И тут он заговорил. Голос дрожал. Не от горя. От страха.

— Для меня она была всем, — произнес принц, а голос его дрогнул. Он словно не мог справиться с болью, которая давила его с каждым словом. — Моей женой, моей принцессой…

Толпа зашумела. Кто-то: «Бедняжка…»

А я смотрела.

Он снова поднял на нас глаза, а в них я увидела слезы.

Ого! Ничего себе!

«Когда-то он смотрел на меня так же — в день нашей свадьбы. Глаза полны слёз, голос дрожит от обещаний. А потом… потом он позволил мне стать мебелью. Так что не надо мне твоих слёз, Вальсар. Я их уже пила. Они горькие».

Я почувствовала, как старый ожог на груди вдруг заныл — будто откликнулся на его боль.

«Не смей жалеть его, — приказала я себе. — Он не достоин даже твоего сочувствия».

Но пальцы сами сжали край фартука — там, где лежали монеты.

Мой бывший муж опёрся руками на балюстраду так, будто держится за последнюю опору в мире, который рушится. Пальцы побелели от напряжения. Плечи дрожали — не от слабости, а от чего-то глубже: от внутреннего разлома.

И тогда он заговорил.

Голос егобольше не был лезвием. Он стал хриплым, надтреснутым, как у человека, который три ночи не спал, три дня не ел, три недели смотрел в пустоту, где раньше стояла она.

— Я… я не знал, что она носит под сердцем моего ребёнка… — начал он, и в этом «я» прозвучала не отговорка, а признание вины. — Для меня это стало ударом. Трагедией.

Он замолчал. Глотнул воздух, будто его не хватало.

— Потому что я был слеп. Слеп от гордости. От страха. От того… что не мог признать: она — единственная, кто видел меня настоящим. Не принца. Не наследника. Не сына короля. А просто… Вальсара.

Толпа замерла. Даже птицы перестали щебетать.

— Двадцать лет… — прошептал он, и в этом слове — вся боль, весь стыд, вся пустота. — Двадцать лет она смотрела на меня с надеждой. Даже когда я отворачивался. Даже когда я…

Он сжал кулаки.

— … когда я позволял себе забывать, что она — моя жена. Не трон. Не обязанность. Не инструмент. А женщина, которая… которая любила меня.

Голос его дрогнул. Слёзы — настоящие, не театральные — скатились по щекам. Он не вытирал их. Не стыдился.

— Я думал, что сила — в власти. Что честь — в подчинении короне. Что любовь — слабость. А она… Она была сильнее меня. Тише. Мудрее. Она не требовала. Она жила. Жила, несмотря на всё. А теперь, когда ее нет, я чувствую пустоту внутри… Я знаю, как я это переживу…

Он поднял голову. Посмотрел в толпу — не как правитель, а как потерянный человек.

— Если бы я мог вернуть время… Если бы я мог вернуться в тот день… Я бы…

Он не договорил. Просто опустил лицо в ладони и застонал — тихо, отчаянно, как зверь, загнанный в угол.