Книга Ткань наших душ, страница 108 – К. М. Моронова

Парамедики накрывают человека, которого пытались реанимировать, белой простыней.

Я смотрю на тело перед нами затуманенными глазами — то ли от шока, то ли от дыма, то ли от слез, я не знаю.

Лэнстон хватает меня за руки и качает головой.

— Нет, — шепчет он так хрипло, что я знаю, мой голос будет звучать так же.

Я не слушаю. Глупо, что я не слушаю.

Белая простыня уже покраснела от крови. Осторожно отгибаю уголок. На носилках лежит скрученная и сильно обгоревшая женщина. В отличие от другого человека, у нее еще сохранились волосы.

И я сразу понимаю, кто она. Кожа на ее лице почти не повреждена, но остальное…

— Елина? — спрашивает Лэнстон отсутствующим, разбивающем сердце тоном.

В желудке крутит, а на глаза наворачиваются беспричинные слезы. Губы онемели, а кончики пальцев пекут. В груди болит от шока, боли потери и моей болезни. Я дышу с перебоями, хрипло, и меня неудержимо трясет.

— Эй, прекрати дурачиться, — тихо говорит Лэнстон, как будто она спит. — Тебя завтра переводят в другой лечебный центр, помнишь? Ты не можешь… Ты не можешь…

Он задыхается и рыдает.

Я прижимаю Лэнстона к груди и плачу вместе с ним.

— Уинн, ты бледная. Эй, что случилось? Уинн?

Лэнстон толкает меня за плечи.

— Мое сердце. — Я с трудом могу выговорить эти слова. Руки сами собой сжимаются в кулаки и злобно хватаются за грудь.

Мне больно. Очень больно.

Он поднимает меня на руки так легко, хотя я знаю, что это совсем не так.

Его теплый аромат окутывает меня и разливается теплом по моим венам. Он шепчет мягкие, утешительные слова, лишенные страха, спокойные и обнадеживающие. Физическая боль начинает утихать в моей груди, но разбитое сердце — это совсем другой тип боли.

Лэнстон отводит меня к работникам скорой помощи, и они проверяют мои жизненные показатели. Они настаивают на том, чтобы отвезти меня в больницу из-за моего кровяного давления, но я отказываюсь ехать, пока они не выведут больше людей из здания. Они соглашаются только потому, что я достаточно успокоилась, чтобы мое давление снизилось.

Но проходят минуты, проходят часы, и мы понимаем, что больше никто не выйдет.

Мы плачем вместе, завернувшись в крепкие объятия, пока не останется ни одной слезинки.

Сидим, какпризраки, на почерневшей поляне «Харлоу», пока не взойдет солнце.

Пока пожарные не потушат огонь, и все, что останется, — это камни, которые обрамляли здание.

Полиция уже давно перекрыла территорию лентой.

Несколько детективов попытались поговорить с нами, но получили только выпученные глаза и хриплое дыхание.

Нас без единого слова везут в больницу.

— Вы поймали поджигателя? — спрашивает Лэнстон у офицера, который должен был следить за нами. Тот качает головой. — Это был Кросби, — говорит Лэнстон низким, полным ненависти тоном. Его красивые карие глаза запали и потемнели. Они уже не сияют так, как прошлой ночью. Он выглядит совсем другим человеком. Часть меня задается вопросом, изменилась ли я тоже.

— Тот самый парень с кукурузного поля? — спрашивает офицер, записывая что-то в своем блокноте.

Лэнстон кивает, опустив глаза.

Он не смотрел на меня с тех пор, как мы приехали сюда.

Заходит медсестра и дает мне что-то, от чего я засыпаю. Я не хочу спать с Кросби где-то там.

Я отказываюсь верить, что Лиама больше нет. Этого не может быть. Он не может…