Книга Баллада о призраках и надежде, страница 96 – К. М. Моронова

— Я соскучился по тебе.

Поднимаю руку и прижимаю ладонь к его щеке. Он поворачивает лицо к моей руке и осыпает мою кожу поцелуями. О, я буду хранить эти ночи навсегда. Вечность с ним никогда не утомит мою душу.

— Как призраки могут быть пьяными? — Я смеюсь, стараясь не позволить его сладким разговорам под влиянием слишком сильно врезаться мне в голову.

Джерико обнимает Елину, и ее щеки краснеют. Она говорит:

— Кто знает? Тебе обязательно ставить под сомнение все, что доставляет удовольствие?

Лэнстон успокаивает ее и выпрямляется рядом со мной.

— Ты не знаешь, как это иметь пытливый ум.

Елина смотрит на него.

— Думаю, это одно из моих лучших качеств, что я этого не знаю.

Джерико хихикает рядом с ней.

— Вы двое всегда должны ссориться?

Они втроем продолжают перекидываться саркастическими словами, а я сижу молча, наслаждаясь звуками дружбы и оживленной болтовней. Это то, чего не хватало в моей жизни — дружбы и доброжелательности.

Еще не поздно это иметь. Я напоминаю себе, заставляя себя улыбнуться и присоединиться к шуткам.

Мы вчетвером смеемся и разливаем напитки, делимся историями о наших приключениях, пока бар не закрывается и все живые люди не покидают здание. Мы еще долго сидим, поем и разговариваем, пока не восходит солнце и мы не устаем.

— Где вы встретитесь с нами в Париже? — спрашиваю я Елинутихим голосом. Двое мужчин, склонившись над барной стойкой, крепко спят. Уголки моего рта поднимаются, когда я наблюдаю за умиротворенным выражением лица Лэнстона. Его разум кажется таким невесомым.

Елина делает длинный вдох.

— Где, говоришь, ты будешь выступать?

— Опера Гарнье.

— Мы обязательно там будем. Мы сможем продолжить с того места, где остановились здесь, и унять наши призрачные печали, пока не придет рассвет. — Она игриво улыбается. Завитки дыма задерживаются над ее плечами, рассеиваясь в лучах солнца так же быстро, как и появились. Я уже видела их следы, и все равно это внушает грусть в мое сердце.

— Ты помнишь что-нибудь о ночи своей смерти? — осторожно спрашиваю я, сохраняя спокойное выражение лица.

Елина опускает голову, чтобы посмотреть под ноги. Ее глаза яркие от воспоминаний, а светлые волосы забраны назад в спадающий на плечо хвост.

— Я помню все о той ночи. — Она не встречается со мной взглядом. — Огонь, обжигавший мою плоть, и боль, опустошавшая мои мысли. Дым убил большинство из нас раньше пламени. Небольшая благодать. — Ее голос неумолим. Затем она смотрит на меня. — Я помню, что читала о тебе… Он знает?

Мои вены наполняются льдом при ее признании. Она знает.

Я качаю головой и смотрю на Лэнстона, который все еще мирно спит.

— Ты скажешь ему?

Киваю.

— Мы рассказываем свои истории медленно… по-своему.

Елина задумывается над этим несколько минут, прежде чем шепчет:

— Надеюсь, вы расскажете друг другу все, что не смогли сказать при жизни.

Наши прощания кратки. Мы знаем, что увидимся с ними через неделю или две в Париже. Однако, когда они уходят, держась за руки и игриво наталкиваясь друг на друга, у меня щемит сердце. Я уже скучаю по ним.

Лэнстон смотрит на тучи, надвигающиеся и обещающие дождь. Наш столик в бистро находится под красным тентом, но если поднимется ветер, его будет недостаточно, чтобы уберечь нас от намокания.

Я ем последний кусочек булочки и запиваю его глотком горячего чая, напевая от удовольствия вкусом. Здесь выпечка не так сладка, как в Штатах, но это не делает ее менее вкусной.