Книга Живое Серебро, страница 7 – Anne Dar

Слегка окунув влажную зубную щётку в банку с содой, прислушиваясь к весёлому смеху младшихсестёр, доносящемуся из-за закрытой двери, приступаю к привычной процедуре чистки зубов. Сёстры продолжают задорно лепетать, и я знаю, в ком причина: так веселить их, да и меня, и даже мать, умеет только Берд.

Встретившись взглядом со своим отражением, неосознанно тяжело вздыхаю. У меня высокий рост – без малого пять футов и девять дюймов, – большие голубые глаза, которые Стейнмунн называет “огромными”, прямые и чрезмерно густые светло-русые, или “солнечные”, как преувеличивает мать, волосы длиной до локтей. С внешностью мне откровенно повезло, но внешними данными я пошла точно не в свою темноволосую и черноглазую мать, а так как я не знаю, кто является моим биологическим отцом, я понятия не имею, кого благодарить за это обременение: быть просто привлекательной девушкой в Кантоне-J опасно, а являться откровенной красавицей совсем худо – слюни текут, и руки тянутся не только у местных лоботрясов, но и у ликторов. Меня в этом непростом положении только то и спасает, что все в “J” знают и уважают Берда: в противном случае, мне было бы не избежать внушительных проблем на этой почве. И никто бы не заступился… Мой биологический отец умер ещё до моего рождения: был обычным батраком на копях, на которых надорвался, таская на себе неподъёмные мешки с каменной породой, отчего в итоге скоропостижно и скончался. Больше ничего о нём мать мне не рассказывала, а я и не расспрашивала: мы изначально были вдвоём, без отца, а из праздного любопытства бередить раны её тягостной и давно минувшей молодости я не желаю.

Из не до конца проснувшихся мыслей меня вырвал неожиданно громкий призыв из столовой:

– Дема, ты скоро?! – по одним только верхним нотам этого звонкого голоса я моментально узнаю свою двенадцатилетнюю сестру Октавию.

– Деми, давай скорее, а то мы все твои вафли съедим за тебя! – звучит второй, более низкий голос, принадлежащий десятилетней Эсфире.

Люблю своих мелких сестёр, так что даже одно только звучание их весёлых голосов способно вызывать у меня непроизвольную улыбку. Мою порцию вафель никто не съест без моего разрешения, это я знаю наверняка, так уж в нашей семье заведено, но всё равно поскорее сплёвываю остатки содовой воды в давно потрескавшуюся раковину и, дважды умыв лицо прохладной водой, спешу присоединиться к традиционному утреннему застолью.

Стоит мне толькозанять своё место за столом и ответить на всеми брошенное в мой адрес “доброе утро”, как крутящаяся у старенького деревянного кухонного гарнитура мать моментально заставляет меня напрячься:

– Ответь-ка мне, дорогуша, где ты позволяла себе шататься этой ночью? – при этом вопросе она резко развернулась с большой глиняной тарелкой в руках, в которой оладьи аж подпрыгнули от резкости этого телодвижения. Она начала приближаться к столу предупредительно-знакомым шагом, какой у неё бывает только когда она всерьёз или понарошку намеревается кого-нибудь здорово прижучить.

– О чём ты? Я спала в своей постели, – в ответ бросаю давно отработанным, невозмутимо-непонимающим тоном, и уже тянусь за первым оладиком, заманчиво лежащим на краю зависшей перед моими глазами тарелке, но сразу же получаю от своей собеседницы ощутимый шлепок по руке.