Книга Червонец, страница 52 – Дария Каравацкая

Она влетела на поляну у старого вяза. И застыла.

Мирон лежал на земле, огромный и беспомощный. Его шерсть мерцала бордовой липкой кровью на лапах, на боку. Сквозь широкую рубаху зияла глубокая рана, из которой сочилась тёмная алая жидкость. Он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался хриплым мычанием. В нескольких шагах от него, прихрамывая и поддерживая друг друга, уходили в сторону деревни трое охотников. Один из них, обернувшись, что-то кричал, размахивая окровавленным ножом.

Ясна бросилась к Мирону, упав на коленив траву. Она протянула руку и впервые в жизни коснулась его. Жёсткая, колючая шерсть, влажная и липкая от крови. Под ней – напряжённые, дрожащие от боли мышцы.

– Мирон… – прошептала она.

Он медленно повернул к ней голову. Потускневшие от мучений янтарные глаза встретились с её взглядом – и в них не было ни злобы, ни упрёка. Только глубочайшее, бездонное облегчение.

– Ты… пришла, – прохрипел он, и в его голосе прорвалась та самая, незащищённая радость, которой сильно не хватало днем. – Я… думал…

– Молчи, – перебила она его. – Не трать силы. Я здесь. Сейчас всё будет хорошо.

Ясна помогала ему подняться, чувствуя, как руки погружаются в шерсть, как её плечо упирается в его невероятно тяжелый, мощный бок. Мирон кряхтел, рычал от боли, но покорно старался встать.

– Охотники… – с трудом выговорил он. – Живы?

– Живы, – ответила Ясна, ощутив странную гордость за него. – Все целы. Держись, давай.

Она помогла ему добраться до коня, привязанного неподалеку к дереву. Испуганный жеребец рвался, закатывал глаза, но послушался её твёрдой руки. С невероятным усилием Ясна помогла взгромоздиться огромному звериному телу на седло.

– Потерпи, Мирон, – говорила она, ведя коня за поводья по лесной тропе. – Мы уже почти приехали. Мы справимся… Ты сильный, всё будет хорошо. Потерпи немного…

Ясна повторяла это как молитву, и с каждым шагом её голос становился увереннее. Она не замечала, как слёзы текут по её лицу и капают на пыльную дорогу. В горле стоял ком – от жалости, от стыда за обман своего отца, от осознания всей той чудовищной несправедливости, что обрушилась на это существо в седле.

У ворот замка она кричала, подзывала на помощь прислугу. Но в ответ была лишь мёртвая тишина. Они были здесь словно совершенно одни. Она, почти волоча его на себе, и он, едва передвигающий ноги, доплелись до каминного зала. Мирон рухнул у дивана на тканый ковёр с глухим стоном.

– Со мной… всё в порядке, – пробормотал он, его речь становилась всё менее внятной, замедленной. – Не… беспокойся.

Но Ясна видела – это ложь. Он был на грани. Она вынудила его сказать, где в мастерской хранятся целебные снадобья. Ключ всё так же лежал в потайной щели дубовых панелей у кованной двери. Она вбежала в знакомое помещение и быстро нашла нужный пузырёк – по запаху лаванды, ромашки и чего-то терпкого, спиртового. Схвативс крючка свой старый, слегка припорошенный землёй передник, вернулась к нему.

Смочив чистый лоскут ткани, Ясна принялась обрабатывать раны. Мирон зажмурился, стиснув зубы, но не издал ни звука. Она гладила его свободной рукой по плечу, вспоминая, как помогала в детстве успокаивать жуткого дворового пса, пока отец перевязывал тому ужаленную пчелами лапу. И вновь, как тогда, жалость и сострадание оказались сильнее страха. Сильнее отвращения. Сильнее всего.