Книга Червонец, страница 112 – Дария Каравацкая

– Не помешаю, если присяду рядом? – спросил он тихо.

Ясна покачала головой, откладывая перо. Он вошел и придвинул стул напротив, через стол. Пространство между ними внезапно показалось огромным, непреодолимым миром.

– Завтра я на день в город съезжу, надо составить список дел к поездке, – объяснил он, разворачивая свой лист. – Хотел спросить твое мнение… Чего тебе хочется? Книг и атласов, картинок расписных, леденцов на палочке? Или, может, платьев, украшений… Еще одни варежки?

Вопрос повис в воздухе. Второй раз она не знала, каких гостинцев можно пожелать, живя в таком достатке… И ей вдруг до боли захотелось чего-то простого и настоящего, что связало бы ее с теплыми рассказами Мирона о той жизни вне замка, покуда она от тоски, волнений и скучаний прохаживается в залах.

– Привези мне тех баранок, – сказала она, глядя на свои испачканные чернилами пальцы. – Теплых, что только из печи. А лучше… Покажи мне булочную сам, в городе.

Она подняла на него взгляд, надеясь увидеть понимание, готовность разделить с ней этот маленький, ничтожный восторг. Но лицо Мирона застыло. Все легкие тени улыбки исчезли, смытые внезапной волной решимости.

– Ясна… Это исключено, – прозвучало спокойно, но совершенно холодно.

– Почему? – выдохнула она, напряженно нахмурившись.

Он отвел взгляд в горящий камин. Его пальцы сжали перо так, что костяшки побелели.

– Прошлая поездка показала, насколько люди могут быть жестоки на слово, – он говорил отрывисто, подбирая слова. – И ладно, если бы речь шла только обо мне. Но, что еще хуже… – он сделал паузу, и его голос стал жестче. – Нет. Я не могу взять тебя с собой.

Напряжение в зале вдруг стало густым и тяжелым. Все тепло, щедро подаренное камином, казалось, вмиг вымерло, оставляя лишь сухую прохладу. Его слова висели между ними властным приговором. Очередной стеной. Видит ли он в ней пленницу в золотой клетке или все же равную? Сейчас этот жгучий вопрос вновь застыл в уме Ясны, неприятно накручивая, словно нити на катушку, все сомнения и тревоги.

Мирон больше не смотрел на нее, полностью погрузившись в свой список. Ясна в ответ опустила глаза на записи по оранжерее. Все эти планы, схемы будущего вдруг показались ей смешными и бесплодными. Какое имело значение, как обустроить клумбы, если она не может даже по-настоящему выйти отсюда? Не весной,когда всё кончится. Сейчас…

Тишина, наступившая между ними, была непривычно звонкой и ледяной, как удар хрусталя о камень. Он поправил свои бумаги и, не говоря больше ни слова, поднялся, вышел, оставив ее одну у мнимого тепла камина.

Вечером замок погрузился в жужжащую суету. По коридорам сновали слуги, выполняя распоряжения перед отъездом хозяина. Ясна, бродя бесцельно по опустевшим залам, наблюдала, как с зеркал и окон снимают последние покровы. Тяжелые бархатные занавеси, годами скрывавшие мир от обитателей замка и замок от мира, были отдернуты. Холодный блеклый свет позднего ноябрьского дня хлынул внутрь, озаряя пыльные снежинки воздуха, выхватывая из полумрака позолоту рам и потускневшую роспись стен. В залах витало ощущение обжигающей свежести, как бывает после глотка ледяной водицы. Но для Ясны это преображение замка было сродни снятию повязки с глаз – ее небольшой мирок становился четче, ярче, и в этом новом свете ее собственное одиночество проступало до боли осязаемо.