Книга РОС: Забытый род, страница 142 – Гарри Фокс

В центре додзё, в безупречной позе сэйдза(сидя на коленях), застыл Господин Такеши Сакура. Глава Дома. Его лицо, скуластое и резкое, как горный кремень, было непроницаемой маской. Глаза, темные и глубокие, как колодцы без дна, смотрели не на коробку из черного лака с кроваво-красным знаком цветущей вишни, стоящую перед ним, а куда-то сквозь нее. Сквозь стены. Сквозь океан Изнанки — туда, где лежал Аспидиум.

Коробка была изысканной работы. Лак — зеркальный, знак — инкрустирован золотом и перламутром. Дар от «союзников» с Востока. От тех, кого он считал вассалами. От Вишневых.

Его рука, тонкая, с выступающими костяшками и коротко остриженными ногтями, поднялась с невозмутимой плавностью. Пальцы коснулись защелки. Тихий щелчок разрезал тишину, как лезвие. Крышка откинулась.

Внутри, на подушке из черного шелка, лежала голова Князя Станислава Вишнева.

Лицо застыло в вечной маске немого ужаса и непонимания. Рот полуоткрыт, заплывшие глазки выпучены. Запекшаяся кровь чернела на срезе шеи, контрастируя с бледностью кожи. Запах — сладковатый, тленный, едва перебиваемый благовониями — ударил в ноздри.

Такеши Сакура не дрогнул. Не моргнул. Его взгляд скользнул по знакомым чертам, по жирному подбородку, по дорогой ткани воротника камзола, залитого грязно-багровым. Ни тени отвращения, ни гнева. Только… холодное, безграничное презрение. К глупости. К слабости. К тому, что этот болван посмел носить имя, связанное с Сакурой.

— Они объявили нам войну. Да? Снова? — Его голос был тихим, как шелест падающего лепестка,но каждое слово падало на пол додзё с весом свинцовой гири. Он не спрашивал. Он констатировал. И в этом вопросе звучала тысячелетняя ярость рода, униженного когда-то, но не сломленного. Ярость, похороненная под слоями церемоний и дисциплины, но всегда готовая вспыхнуть, как пламя под пеплом.

Он медленно поднял взгляд от коробки. Не вперед. А в сторону. Туда, где у стены, в полосе закатного света, сидела в такой же безупречной позе сэйдзаего дочь.

Аяме Сакура.

Ее красота была оружием, отточенным так же тщательно, как катана на алтаре. Она казалась воплощением самой сакуры — хрупкой и смертоносной. Лицо — совершенный овал, кожа — безупречного фарфорового оттенка, гладкая, как лепесток. Черные волосы, темнее ночи, были убраны в высокий, строгий пучок симада, обнажая длинную, изящную шею. Одна-единственная шпилька из черного дерева с крошечным цветком сакуры из розового кварца вонзалась в пучок — единственное украшение, и оно говорило о ее статусе больше, чем любые драгоценности.

Но главное — ее глаза. Большие, миндалевидные, цвета темного янтаря. В них не было ни покорности, ни страха. Только спокойная, глубокая вода, под которой таились бездны. В них читалась вековая мудрость и абсолютная готовность. Когда на нее смотрели, казалось, видишь отражение собственной смерти — прекрасной и неизбежной.

Ее кимоно было не просто одеждой — это был шедевр. Глубокий, насыщенный цвет бени-иро(алый закат), словно вытканный из самой крови. По нему струились ветви цветущей сакуры, вышитые нитями чистого золота и серебра. Казалось, драгоценные цветы вот-вот осыплются с шелка. Пояс оби— широченный, жесткий — был из черного бархата, перехваченный шнуром того же кровавого оттенка. Кимоно облегало ее тело с невозмутимой элегантностью, подчеркивая высокую грудь, тонкую талию и плавные линии бедер. Каждое движение, даже малейшее дыхание, заставляло шелк шелестеть с тихим, соблазнительным звуком. Ее сексуальность была не кричащей, как у Аманды, и не воинственной, как у Кассандры. Она была частью ее сути, как запах цветка. Она исходила от совершенства линий, от загадочности взгляда, от осознания силы, скрытой под этим шелком. Это была сексуальность хищницы, облаченной в самые роскошные одежды, готовой в любой миг сбросить их, обнажив смертоносные когти.